— Как вы думаете, — тихо спросил Мегрэ, — если человек совершил одно убийство, остановится он перед вторым, а то и третьим, лишь бы обеспечить себе спокойное существование?
Дюкро попыхивал огромной трубкой с длинным черенком вишневого дерева, которую приходилось поддерживать за чашечку.
— Что вы имеете в виду?
— Да ничего особенного. Так, раздумываю, что вот, мы сидим тут, наслаждаемся прекрасным воскресным вечером, пьем прекрасный коньяк, покуриваем. Старик Гассен тоже, наверно, тянет свой аперитив. А в среду вечером все, что нас сейчас так занимает, перестанет для нас существовать. Все узлы уже будут развязаны.
Он говорил как бы про себя; повыше, на террасе, Дешарм чиркнул спичкой, и трепетный ее огонек мелькнул на бледном небе.
— Вот я, понимаете, и задаюсь вопросом, кого еще к тому времени не будет.
Дюкро вздрогнул и, не сумев этого скрыть, предпочел признать:
— Ну, вы и скажете!
— Где вы были в прошлое воскресенье?
— Здесь. Мы всегда проводим здесь воскресенья.
— А ваш сын?
— Он тоже был здесь. Два часа возился с приемником, только у него ничего не получилось, — с каменным лицом ответил Дюкро.
— А теперь его нет. Он похоронен, Бебер тоже. Вот почему я думаю об этом кресле и о том, кто будет в нем сидеть в будущее воскресенье.
Им было плохо видно друг друга. По двору растекался аромат двух трубок. Вдруг Дюкро дернулся — у калитки остановился велосипедист — и, не вставая с места, крикнул:
— Что там еще?
— Это для господина Мегрэ.
Невысокий деревенский парнишка просовывал сквозь решетку письмо.
— Мне дали это у табачной лавки и велели отнести вам.
— Понятно. Спасибо.
Дюкро не шелохнулся. Дамы озябли и ушли в дом, а Дешарм стоял у балюстрады, сгорая от желания присоединиться к двум мужчинам внизу, но не решаясь это сделать.
Мегрэ надорвал первый конверт, на котором стояло его имя, и вынул письмо, чуть раньше написанное Гассеном. Оно было адресовано в Лазикур (Верхняя Марна), кафе «Огородники», г-же Эмме Шатро.
— В гостиной можно зажечь свет, — буркнул Дюкро, не осмеливаясь задать вопрос прямо.
— Здесь еще хорошо видно.
Письмо было написано фиолетовыми чернилами на листке бумаги того маленького бистро; в начале почерк был совсем мелкий, в конце чуть ли не вдвое крупнее.
Мегрэ встал, оторвал взгляд от листка и с ног до головы оглядел Дюкро, который продолжал курить, делая вид, что думает о чем-то другом.
— Плохие новости?
— Это письмо, которое писал там Гассен.
Дюкро скрестил ноги, снова расставил их, последил взглядом за зятем и наконец, стараясь скрыть нетерпение, неуверенно спросил:
— Могу я его прочесть?
— Нет.
Мегрэ сложил письмо и сунул в бумажник, невольно взглянув на ограду, за которой теперь была только черная пустота.
— Кому оно?
— Сестре.
— Эмме? Интересно, какой она теперь стала? Было время, когда она жила у него на барже, и я, по-моему, даже был в нее влюблен. Потом она вышла за одного учителя из Верхней Марны, только он скоро умер…
— У нее в деревне кафе.
— Что-то стало совсем свежо, вам не кажется? Не возражаете, если перейдем в гостиную?
Дюкро, улыбаясь, включил свет, закрыл дверь, хотел было прикрыть ставни, но передумал.
— Могу я узнать, что Гассен написал Эмме?
— Нет.
— Мне что-нибудь угрожает?
— Вам виднее.
Дюкро усмехнулся и заходил по комнате, не зная, куда приткнуться, а Мегрэ непринужденно, словно у себя дома, отправился в сад за коньяком и рюмками.
— Представьте себе, что живут два человека, — начал он, наливая себе из бутылки. — Один уже совершил убийство, и перед ним перспектива провести всю оставшуюся жизнь за решеткой, а может, и того хуже; второй никогда мухи не обидел. И вот они рвутся друг к другу, как два петуха. Как по-вашему, кто из них опаснее?
Вместо ответа, Дюкро еще больше растянул губы в ленивой усмешке.
— Теперь остается узнать, кто повесил Бебера. Что вы скажете на этот счет, Дюкро?
Мегрэ по-прежнему говорил вполне дружески, но каждое его слово падало тяжело, весомо, словно перенасыщенное смыслом.
