— Да, тем хуже для тебя. Представь себе, что вот сейчас или завтра — все равно когда, я сдохну. Ты, конечно, уверен, что сразу станешь богат, что я не имею права, даже если бы хотел, лишить жену и дочь наследства…
Он откинулся на спинку стула, как гость, который под конец обеда собирается рассказать кое-что интересное.
— Так вот, заявляю вам, вы не получите ни одного су.
Дочь смотрела на отца ледяными глазами, стараясь вникнуть в его слова, а муж ее как ни в чем не бывало старательно продолжал есть.
У Мегрэ, сидевшего теперь спиной к окнам, мелькнула мысль, что мокнущему под дождем Гассену эта светлая столовая должна казаться тихой семейной гаванью.
А Дюкро продолжал, переводя взгляд с одного лица на другое:
— Ни одного су; ради этого я подписал контракт — он вступит в силу после моей смерти, — по которому я передаю все свое дело Генеральной компании. Сорок миллионов круглым счетом. И эти сорок миллионов не подлежат выплате в течение двадцати лет.
Дюкро засмеялся, но было видно, что смеяться ему совсем не хочется. Потом повернулся к жене:
— А ты, старуха, к тому времени наверняка уже помрешь.
— Умоляю тебя, Эмиль…
Она сидела прямо, с каменным лицом, но силы ее были на исходе, в любую минуту она могла лишиться чувств и упасть со стула.
На мгновение Мегрэ показалось, что Дюкро вдруг занервничал и заколебался, но тот, напротив, лишь еще больше ожесточился: надо думать, потому, что твердо решил не отступать.
— Значит, мне, по-твоему, лучше незаметно скрыться? — снова набросился он на зятя.
У Дешарма задрожала челюсть.
— Клянусь…
— Нечего клясться! Ты сам знаешь, что ты — подонок, подлый благовоспитанный подонок, что во сто крат гаже. Я дорого бы дал, чтоб узнать, кто из вас подлее, ты или моя дочь. Хочешь пари? Вы уже несколько недель разыгрываете эту комедию с ребенком, который будто бы должен родиться. Так вот, раз это вас забавляет, я позову врача, и, если он скажет, что твоя жена на самом деле беременна, дам вам с Бертой сто тысяч франков.
Г-жа Дюкро широко раскрыла глаза, а дочь продолжала с тихой ненавистью сверлить отца взглядом.
— Так-то, — заключил он и встал, зажав в зубах трубку. — Один, два, три! Старая добрая жена, дочь и зять! Семьей и то не назовешь. И это все, что у меня есть… Нет, это все, что у меня должно было быть…
Мегрэ отодвинул стул и, с невозмутимым видом набивая трубку, слушал.
— Теперь я вот еще что вам скажу. Прямо при комиссаре. Ничего, он все равно один, а родственники не могут быть свидетелями: так уж повелось! Я — убийца. Вот этими самыми руками я совершил убийство…
Берта подскочила на стуле. Зять встал, лепеча:
— Прошу вас…
А жена не шелохнулась. Может быть, просто ничего больше не слышала? Она даже не заплакала, только застыла, уронив голову на сложенные руки.
Дюкро тяжело ходил от стены к стене, попыхивая толстой трубкой.
— Хотите знать, почему и как я прикончил того гада?
Никто его об этом не просил. Просто ему необходимо было говорить, чтобы не утратить свой угрожающий вид. Он вдруг остановился, сел против Мегрэ и протянул ему через стол руку.
— Я ведь покрепче вас буду, а? Что б там ни говорили те, кто видел нас вместе. За двадцать лет я не встретил никого, кто уложил бы мою руку. Давайте вашу.
Дюкро с таким неистовством сжал руку Мегрэ, что комиссар почувствовал, как терзавшее судовладельца возбуждение охватывает и его самого. Зато это прикосновение дало выход чувствам Дюкро, и голос его потеплел:
— В чем тут вся штука, знаете? Надо пригнуть кулак другого к столу. Локоть сдвигать с места нельзя.
Вены на висках у него вздулись, щеки побагровели.
Следя за борьбой, г-жа Дюкро, видимо, ждала, что мужа, того и гляди, хватит удар.
— Вы не все силы выкладываете.
Так оно и было. Когда Мегрэ напряг руку в полную силу, то с удивлением почувствовал, что Дюкро вдруг перестал сопротивляться, его мышцы уступали теперь ничтожному нажиму. Наконец рука судовладельца коснулась стола, и Дюкро на мгновение расслабился.
— Вот тут-то и зарыта собака…
Он отошел от стола, открыл окно, и комнату наполнило влажное дыхание реки.
— Гассен! Эй, Гассен!
У фонаря что-то зашевелилось, но гравий двора не заскрипел под ногами.
— Интересно, чего он ждет? Знаете, по большому счету, он — единственный, кто меня любил.
И Дюкро посмотрел на комиссара, как бы говоря:
«Вы-то не захотели».
На столе оставалось только красное вино. Дюкро налил себе два полных бокала подряд.
— А теперь послушайте, что еще я вам скажу, и пусть вас не волнуют все эти подробности: завтра я, если захочу, от всего отопрусь. Значит, так, однажды вечером я пришел на баржу Гассена…
— К своей любовнице, — перебила дочь.
Дюкро пожал плечами и с непередаваемой интонацией бросил:
