Какой она была, эта юная, наивная девушка, однажды явившаяся по объявлению, в котором приглашалась на работу продавщица приятной наружности? Она приехала из провинции и не видала в Париже ничего, кроме этой ловушки для старичков, которых она должна была возбуждать…
Единственный мужчина, с которым она общалась, был Лабри…
Лабри, с жирной харей, но с бархатными глазами, Лабри, осторожный коммерсант, который заставил ее поверить, что можно быть любовниками без…
Он говорил правду! Он даже не дотронулся до нее! Для этого он был слишком хитер. Он не хотел ради мимолетного наслаждения лишиться курочки, несущей золотые яйца. И она писала ему из Гранвиля, где проводила отпуск, и называла его «возлюбленный мой», понятия не имея, что значит быть возлюбленными…
Да, да: все разъяснилось! Мегрэ ошибался! Эмильена ни о чем не догадывалась! Эмильена, которая продавала книги в то время, как Лабри смотрел в глазок, должна была обладать невинностью для того, чтобы… чтобы разыгрывать невинность! Чтобы торговля шла бойко! Чтобы комар носа не подточил! Чтобы все считали ее наивной дурехой и завсегдатаи показывали бы на нее пальцами, перешептываясь:
— Она и в самом деле невинная душа!
К телу Эмильены они применяли другой эпитет…
Но вот в один прекрасный день она узнала, что составляет неотъемлемую часть магазина и переходит вместе с прочим имуществом во владение покупателя, а Лабри уезжает без нее — тот самый Лабри, которого она считала своим возлюбленным…
И Эмильена, от горя потеряв рассудок, предпочла покончить с собой! Лабри, охваченный страхом, оставил ее в подвале — пусть лучше другие обнаружат труп!
— Ну, что я вам говорил? — пролепетал Лабри со странной улыбкой, не сводя глаз с растерянного Мегрэ.
Тогда комиссар бросил вокруг себя взгляд и убедился, что они одни в подвале, вдалеке от жизни и ее законов.
— Я совершил ошибку, — проворчал он. — Со всяким может случиться.
А потом, словно выполняя долг, наконец размахнулся и ударил. После с облегчением вздохнул и произнес, видя, как Лабри ощупывает шатающийся зуб:
— Ты всегда можешь сказать, что упал с лестницы!
Ступеньки такие крутые!..
— Вы и в самом деле не хотите встать под навес? — с чувством некоторой неловкости настаивал капитан жандармерии.
— Нет! — сквозь зубы, не вынимая изо рта трубки, ответил Мегрэ Он стоял сердитый, массивный и грузный, как всегда в свои скверные дни, засунув руки в карманы пальто Поля его шляпы превратились в водоем, и вода выплескивалась оттуда при малейшем его движении.
Надо сказать, так ведь и бывает: волею случая влипаешь в самые неприятные истории, из которых всего труднее выпутаться и которые обычно кончаются более или менее печально, и притом влипаешь по собственной глупости или по малодушию, не решаясь отказать, пока еще не поздно.
Так и случилось с Мегрэ — и в который уже раз! Накануне он приехал в Немур по делу второстепенной важности, которое должен был согласовать с капитаном жандармерии Пийманом.
Капитан оказался человеком приятным, культурным, спортсменом, выпускником Сомюрского военного училища.[70] Он любезно пригласил комиссара оказать честь его столу и винному погребу, а потом, поскольку ливень не прекращался, предложил остаться ночевать в комнате для гостей.
Стояла хмурая осень, уже две недели шли обложные дожди, сопровождавшиеся густым туманом, а по неспокойным, мутным водам Луэна плыли сломанные ветви деревьев.
— Ну, так я и знал! Без этого дело не обойдется, ночь не проспишь спокойно, — вздохнул Мегрэ, услышав около шести утра, среди полной тьмы, резкие телефонные звонки.
Через несколько минут капитан подошел к его двери и вполголоса окликнул:
— Вы не спите, комиссар?
— Нет, не сплю.
— Не согласились бы вы поехать со мной в одно место в пятнадцати километрах отсюда? Сегодня ночью там произошел курьезный случай.
И Мегрэ, разумеется, отправился с ним. Они приехали к берегу Луэна, туда, где шоссе Немур — Монтаржи идет вдоль реки.
Открывшаяся им картина могла навсегда отбить охоту к раннему вставанию. Низкое холодное небо. Косые струи дождя. Грязно-коричневые волны реки, а чуть поодаль тополя, выстроившиеся вдоль канала.
Селения поблизости не было. И только гостиница «Приют рыбаков» одиноко возвышалась метрах в семистах отсюда Мегрэ уже знал, что местные жители прозвали ее «Приютом утопленников».
О нынешних утопленниках пока еще ничего не было известно. Скрипел кран, двое в непромокаемых плащах, какие носят матросы, накачивали скафандр. Несколько машин стояли на обочине, другие проносились мимо в обоих направлениях по шоссе, замедляли ход, иногда останавливались, чтобы узнать, в чем дело, затем ехали дальше.
Суетились жандармы, поодаль замерли кареты «Скорой помощи», вызванные на всякий случай ночью и теперь уже явно бесполезные.
Надо было ждать, пока кран подцепит затонувшую в середине реки машину, над которой стремительно неслись мутные воды, и вытащить ее на берег.
У поворота шоссе застыла десятитонка, одно из тех вонючих чудовищ, которые день и ночь грохочут по шоссе.
