Ле Брэ нетерпеливо махнул рукой. По-видимому, ему было очень неприятно, что кому-то из его круга приходилось отказывать в уважении.
– Допустим. Но это ведь ничего не меняет в ходе событий. Согласитесь, что Боб мог вести себя, как хам.
– Мы не знаем, что происходило в комнате. Нам известно только одно: кто-то стрелял…
– Однако мы приходим к одному и тому же выводу. Человек ведет себя, ну, скажем… вызывающе. Брат девушки находится в доме… так же как и старый слуга Луи. Девушка зовет на помощь. Один из мужчин слышит крик, стремительно взбегает наверх и в порыве справедливого гнева хватает револьвер, который, как вы сами говорите, лежит на ночном столике.
Казалось, Мегрэ готов согласиться с предположениями своего комиссара. Но, сделав еще одну затяжку из своей трубки, лучшей из всех, какие ему когда-либо приходилось курить, он неторопливо возразил:
– Как бы вы поступили на месте этого человека? Представьте себе, что вы еще держите в руках дымящийся револьвер, как любят писать в газетах. На полу лежит убитый или тяжелораненый человек.
– Если принять гипотезу, что на полу лежит раненый, я бы вызвал врача.
– Этого никто не сделал.
– И отсюда вы выводите заключение, что человек был мертв?
Мегрэ продолжал спокойно развивать свою мысль, словно шел по ее следам.
– И вот раздается стук во входную дверь. Это стучит прохожий, услыхавший крики о помощи.
– Допустите на минуту, мой милый Мегрэ, что не очень-то приятно посвящать в свои дела первого встречного.
– На лестничной клетке слышен крик: «Живее, Луи!» Что это означает, по-вашему?
Мегрэ едва отдавал себе отчет в том, что разговором завладел он, что они – он и его начальник – поменялись ролями и что положение последнего становится все более затруднительным.
– Человек мог быть еще в агонии. А может быть, у Лиз был нервный припадок? Не знаю. Полагаю, что в подобных случаях человек теряет самообладание. Но Луи вышвырнул непрошеного гостя на улицу, заехав ему кулаком по физиономии, – продолжал Мегрэ.
– Он поступил не очень-то благородно.
– По-видимому, они не растерялись и сразу сообразили, что тип, которого дворецкий отдубасил, побежит в полицию. Последняя не замедлит явиться к ним за объяснениями.
– Что вы и сделали.
– В их распоряжении имелось некоторое время. Они могли бы сами позвонить в полицию: «Произошло то-то и то-то. Это не преступление, а несчастный случай. Мы вынуждены были защищаться от громилы, угрожавшего нам». Полагаю, что вы действовали бы именно так, господин комиссар.
Как изменилась ситуация от того, что он был здесь, в своей комнате, в своей постели, а не в комиссариате! За обитой дверью кабинета комиссара он не осмелился бы сказать и сотой доли того, что высказал здесь. У него разламывалась голова от боли, но какое это имело значение! Госпожа Мегрэ там, в кухне, должно быть, пришла в ужас, слушая, с какой уверенностью он говорит. Он даже наступал.
– Тем не менее, господин комиссар, именно этого они не сделали. А сделали они вот что. Перенесли куда-то труп или раненого. По-видимому, в одну из комнат, что над конюшнями, – единственное помещение, которое они мне не показали.
– Это только ваше предположение.
– Основанное на том факте, что, когда я пришел, тела в доме уже не было.
– А что, если Боб ушел сам?
– Тогда у его друга Дедэ не было бы вчера пятидесяти тысяч франков в кармане, и, самое главное, он бы не пытался уехать в Бельгию в обществе Люсиль.
– Возможно, вы и правы.
– Следовательно, милейшие обитатели особняка на улице Шапталь имели в своем распоряжении приблизительно полчаса. Этого им хватило, чтобы все привести в порядок, расставить вещи по местам, устранить все следы преступления. И их осенила почти гениальная мысль: лучший способ свести на нет показания флейтиста – заставить поверить, что его рассказ лишь галлюцинации пьянчуги, и доказать, что в комнате, на которую он указывал, никого нет. Это давало еще одно преимущество. Возможно, у Лиз Жандро, при всем при том, как говорят, разыгрались нервы. Показать ее лежащей в постели и якобы спящей? Представить ее мне и утверждать, что она ничего не слышала? И то и другое было одинаково рискованным. Ее затолкнули в комнату служанки, которая, к счастью, в ту ночь была в отъезде. Разве какой-то там жалкий полицейский разберется в таких тонкостях? Достаточно будет сказать, что она отсутствует, что она в своем замке в Ньевре. Ничего не слыхали! Ничего не видали! Выстрел? Где? Когда? Люди, которые ночью шатаются по улицам, частенько не очень-то отдают себе отчет в происходящем. А утром кто посмеет в чем-нибудь обвинить Жандро-Бальтазаров?
– Как вы суровы, Мегрэ!.. – Ле Брэ, вздохнув, поднялся. – Но, возможно, вы и правы. Я тотчас отправлюсь переговорить с шефом Сыскной.
– Вы думаете, это необходимо?
– Если действительно имело место убийство, в чем вы меня в конце концов убедили… – Господин комиссар! – обратился к нему Мегрэ, и голос его звучал почти умоляюще.
– Слушаю вас.
– Не обождете ли вы немного, ну хотя бы одни сутки?
– Только сейчас вы укоряли меня в том, что я не начал действовать раньше.
