Человек тоскливо огляделся по сторонам. В глазах мелькнуло смутное подозрение.
— Она должна была все понять, видя, что я не возвращаюсь… Я знал, что все этим кончится, что Бормс ей не пара, что она не позволит обращаться с собой, как с женщиной на вечерок, и в конце концов вернется ко мне… В воскресенье вечером она вышла из дома одна, как это часто с ней бывало в последнее время… Должно быть, она выстрелила в него, когда он…
Мегрэ вытащил платок и громко высморкался. Сморкался он долго. Солнечный луч, тонкий и хрупкий луч этого зимнего сквозь стекло. Прыщ, точнее, фурункул ярко блестел на лбу у мужчины, которого Мегрэ уже не мог называть про себя иначе, как «человеком».
— Да, его убила ваша жена.. Когда почувствовала, что он пренебрегает ею… И вы поняли, что убила она.. И не захотели…
Внезапно он встал и подошел к человеку.
— Ты уж меня прости, старик, — проворчал он, словно обращаясь к старому другу. — Я ведь был обязан выяснить правду, понимаешь!… Это был мой долг…
Приоткрыл дверь.
— Введите мадам Дору Стревзки… Люкас, продолжай, а я…
И в течение двух последних дней комиссар не показывался на набережной Орфевр. Шеф позвонил ему домой:
— Послушай, Мегрэ… Она во всем созналась… Кстати, как ваш насморк?… Мне сказали…
— Ничего страшного, шеф! Уже все в порядке… Через денек… А он как?
— Кто… как?…
— Он!
— А! Понимаю. Нанял лучшего адвоката Парижа.. Надеется… Вы ведь знаете, убийства на почве ревности…
Мегрэ снова улегся в постель и продолжал оглушать себя большим количеством грогов и таблеток аспирина. Позже, когда коллеги пытались завести с ним разговор об этом расследовании:
— Какое расследование?… — ворчал он с таким тоном, что мгновенно отбивал у собеседников всякую охоту к дальнейшим расспросам.
А «человек» долго ходил к нему раза по два в неделю и держал в курсе всех надежд и планов адвоката.
Приговор был не то чтобы совсем оправдательным: год с отсрочкой.
И именно «человек» научил Мегрэ играть в шахматы.
Мегрэ отодвинул тарелку, потом табурет. Потянулся, машинально приподнял крышку на сковородке и ворчливо сказал:
— За работу, дети мои! Сегодня пораньше ляжем спать.
Сидящие за огромным столом в трактире покорно посмотрели на него. Хозяин трактира Фредерик Мишо, заросший трехдневной щетиной, поднялся первым и направился к стойке.
— Что могу…
— Нет! Довольно! — воскликнул Мегрэ. — Белое вино, кальвадос[58], опять белое вино… Хватит!
Все дошли уже до той степени усталости, когда веки начинают гореть. Жюлия, жена Фредерика, отнесла на кухню блюдо с остатками красной фасоли. Тереза, молодая служанка, вытерла глаза. Но не потому, что плакала.
Просто у нее был насморк.
— С чего начнем? — спросила она. — С того, как я убирала со стола?
— Сейчас восемь часов вечера. Начнем с этого времени.
— Тогда я принесу скатерть и карты.
В трактире было тепло, даже жарко, а за окнами, в темноте, ветер гнал порывами ледяной дождь.
— Садитесь там, где и тогда, отец Никола… А вы, господин Гру, еще не пришли.
Тут вмешался трактирщик.
— Как раз когда я услышал его шаги, я сказал Терезе: «Положи карты на стол».
— Опять мне изображать, как я вхожу? — буркнул Гру, крестьянин ростом под метр восемьдесят и здоровый, как деревенский буфет.
Можно было подумать, что это актеры, репетирующие в двадцатый раз одну и ту же сцену: движения вялые, взгляд отсутствующий. Мегрэ, выступающему в роли режиссера, порой трудно было поверить в реальность происходящего. А само место, где он находился!
Думал ли он, что придется три дня проторчать в трактире, затерянном посреди вандейских болот, вдали от какого-либо жилья.
Место это называлось Понт-дю-Гро. И мост тут действительно был. Длинный, деревянный, он был переброшен над чем-то вроде заилившегося канала, два раза в день заливаемого морем, но самого моря видно не было.
Виднелись лишь болота и где-то на линии горизонта плоские крыши ферм, которые здесь называли хижинами. Кому нужен этот трактир у дороги? Охотникам на уток? Около него выкрашенная красной краской бензоколонка, а на стене красовалась огромная ярко-синяя реклама какой-то марки шоколада.
По другую сторону моста — длинные одноэтажные постройки большой фермы — хозяйство Гру.
«…15 января, в 12 часов дня… В местечке, называемом Мулятьер… публичные торги… жилой дом, тридцать гектаров заливных лугов, движимое и недвижимое имущество, сельскохозяйственные орудия, мебель и посуда…
Продажа за наличные».
