«Когда дворецкий явился к нему, известив, что ужин подан, у Юбера глаза уже налились кровью, а взгляд блуждал с предмета на предмет. Величественным театральным жестом он распорядился оставить его в покое воскликнув:
— Пусть эти стервочки откушают без меня!
Они и сели за стол без него. Но примерно через десять минут из его апартаментов стал доноситься глухой шум. Послали Арсена выяснить, в чем дело, но дверь оказалась закрытой на ключ, а Верну у себя в комнате бесновался, ломая все, что попадало под руку, и вопя дикие непристойности.
Как только это довели до сведения его свояченицы, та немедленно предложила:
— Через окно…
Никто из родственников не шелохнулся, все остались в столовой на своих местах, только Арсен вышел во двор. Окно было приоткрыто. Слуга раздвинул шторы. Верну его увидел. Но он уже держал в руках бритву.
Юбер снова воскликнул, чтобы его не беспокоили, что ему все до чертиков надоело и, как рассказал Арсен, продолжал сыпать такими похабными словами, которых никогда не приходилось слышать из его уст.
Дворецкий стал звать на помощь, поскольку не осмеливался сунуть нос в комнату, а его хозяин и тем временем принялся вскрывать себе вены на запястье. Брызнула кровь. Верну с ужасом взглянул на этот фонтан и сразу сник, уже ничему более не противясь. Спустя несколько мгновений он обмяк и рухнул без сознания на ковер.
С тех пор он упорно отказывается отвечать на какие-либо вопросы. На следующий день, уже в больнице, его застали за тем, что он потрошил свой матрас, в связи с чем врачи были вынуждены запереть его в обитую тканью камеру.
Из Ниора приехал Депре, психиатр, чтобы сделать первичный осмотр; завтра он намерен проконсультироваться со специалистом из Пуатье.
Согласно его выводам, налицо явное помешательство, но с учетом того отклика, который это дело получило в наших краях, психиатр предпочитает принять все необходимые меры предосторожности.
Со своей стороны я выдал разрешение на похороны Алена. Они состоятся завтра. Девица Сабати все ещё в больнице и чувствует себя превосходно. Не знаю, как с ней поступить. Ее отец где-то работает во Франции, но разыскать его никак не удается. Отослать её обратно по прежнему местожительству не могу, так как она до сих пор не отказалась от мысли покончить с собой.
Маман подсказывает, а не взять ли её служанкой к нам в дом, чтобы несколько облегчить работу Розе, которая становится уже старенькой. Боюсь, что люди…»
В то утро Мегрэ так и не успел дочитать письмо до конца, поскольку ему привели на допрос важного свидетеля. Он сунул его в карман. И что ним потом сталось, он так никогда и не узнал.
— Кстати, сказал он вечером жене, — я получил весточку от Жюльена Шабо.
— И что он пишет?
Мегрэ поискал письмо, но не нашел его. Оно, должно быть, выпало, когда комиссар вытаскивал платок или кисет с табаком.
— Они собираются нанять новую служанку.
— И все?
— Почти.
И только спустя после этих событий довольно много времени Мегрэ, как-то обеспокоенно глядя в зеркало, прошептал:
— Я пришел к выводу, что он постарел.
— О ком ты говоришь?
— О Шабо.
— Сколько ему сейчас?
— Он моего возраста, разница где-то в пару месяцев, не более.
Мадам Мегрэ наводила порядок в комнате, как это делала всегда, прежде чем отправиться спать.
— Лучше бы он женился, — сделала она безапелляционный вывод.
27. III.1953 г.
Часы показывали двадцать пять минут девятого, когда Мегрэ, допив чашку кофе, поднялся из-за стола. Хотя на дворе был еще только ноябрь, в комнате горел свет. Стоя у окна, мадам Мегрэ пыталась сквозь туман рассмотреть спешивших на работу прохожих.
— Тебе бы стоило потеплее одеться, — сказала она. — Сейчас я дам тебе пальто.
Когда зазвонил телефон, Мегрэ еще держал в руке чашку Поднимая трубку, он, в свою очередь, глянул в окно. Дома напротив были почти невидимы в желтоватом тумане, опустившемся ночью на улицы города.
— Алло! Комиссар Мегрэ? Это Дюпе из квартала Терн.
Удивительно, что звонил именно комиссар Дюпе, пожалуй, во всем городе было трудно найти человека, столь гармонирующего с этим туманным, сырым утром. Дюпе был комиссаром полиции на улице Этуаль. Он был косоглазым, как и его жена. Говорили, что три его дочери, которых Мегрэ не знал, были тоже косоглазые. Дюпе был необыкновенно добросовестным служакой. Он был настолько старателен, что буквально заболевал от сознания невыполненного долга. Все, с чем он сталкивался, становилось мрачным и, хотя все знали, что это прекрасный человек, под любым предлогом старались избегать его общества. Не говоря уже о том, что зимой и летом он постоянно ходил с насморком.
— Извините, что я звоню вам домой, но я полагал, что вы еще не ушли, и я подумал…
Оставалось ждать, пока Дюпе выговорится. У него была постоянная потребность объяснять, почему он делает то или это, словно он был в чем-то виноват
— Я знаю, что вы всегда любите лично осматривать место происшествия. Возможно, что я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что дело довольно необычное. Правда, я почти еще ничего не знаю. Я только что прибыл на место.
