Вернувшись через полчаса, Мегрэ был поражен, застав у себя в кабинете стоявшего у окна Лапуэнта. Модный костюм делал его тоньше, выше и еще моложе. Двадцать лет назад инспектору полиции не разрешили бы ходить этаким пижоном.
— Это было проще простого, патрон.
— Узнал имя фабриканта бумаги?
— Жерон и сын. Вот уже три или четыре поколения этой семьи владеют предприятием «Морванская бумага» в Отэне… Это даже и не фабрика, а нечто вроде кустарного производства… Бумага только определенных сортов либо для роскошных книг, особенно стихов, либо для почтовых наборов… У Жеронов не больше десятка рабочих… Судя по тому, что мне сказали, в этих краях еще сохранилось немало таких мастерских.
— Ты выяснил, кто их представитель в Париже?
— У них нет представителя… Они непосредственно связаны с художественными издательствами и двумя писчебумажными магазинами, один на улице Фобур Сент-Онорэ, другой на авеню Оперы…
— Фобур Сент-Онорэ? Это тот, что наверху, слева?
— Полагаю, что да, судя по номеру…
Мегрэ часто останавливался у витрины этого магазина. Там были выставлены бланки приглашений, визитные карточки, и можно было прочесть титулы, ставшие теперь непривычными:
Князья, маркизы, подлинные или мнимые, о возможности существования которых никто, вероятно, и не подозревал. Они приглашали на обеды, на охоту, на партию в бридж, сообщали о свадьбе дочери или рождении младенца. И все это на роскошной бумаге.
В другой витрине были выставлены украшенные гербами бювары, переплетенные в сафьян папки для ресторанных меню.
— Не сходить ли тебе туда?
— На Фобур Сент-Онорэ?
— Нет, мне кажется не там… Скорее, на авеню Оперы, у Романа. — Магазин на улице Оперы был не менее аристократическим, но там продавали и авторучки, и обычные писчебумажные товары.
— Ладно, я побежал…
Счастливчик! Мегрэ посмотрел ему вслед, как это бывало в школе, когда учитель посылал одного из его товарищей с каким-нибудь поручением. А у него — ничего интересного. Обычная канитель. Бумажная волокита. Вот теперь составляй нудное донесение для следователя, который подошьет его к другим, даже не читая. Ведь дело давно уже предано забвению.
Дым от его трубки расстилался по комнате сизой пеленой. Легкий ветерок с Сены колыхал бумаги. Не успели часы отбить одиннадцать, как в кабинет ворвался жизнерадостный Лапуэнт.
— Проще пареной репы!
— Что ты имеешь в виду?
— Можно подумать, что бумагу эту выбрали нарочно… К слову сказать, писчебумажная торговля принадлежит уже не Роману, он умер десять лет назад, а мадам Лобье — вдове лет пятидесяти, которая еле отпустила меня… Вот уже пять лет, как она не заказывала эту бумагу: на нее нет спроса… И не только из-за цены. Она не годится для машинописи… Так что покупают ее трое клиентов. Но один из них умер в прошлом году. Граф, владелец замка в Нормандии и конюшни скаковых лошадей… Вдова его живет в Каннах и никогда не заказывает почтовой бумаги… Потом одно посольство… Но прежнего посла сменили, а новый предпочитает другую бумагу…
— Значит, остается один?
— В том-то и дело! Вот потому я и сказал, что проще пареной репы. Речь идет об Эмиле Парандоне, адвокате с улицы Мариньи, который вот уже пятнадцать лет пользуется только этой бумагой и не хочет никакой другой. Это имя вам знакомо?
— Никогда не слышал… Когда он в последний раз заказывал бумагу?
— В октябре прошлого года.
— С тиснением?
— Да. Очень скромным. И как всегда, тысячу конвертов и столько же листов бумаги.
Мегрэ снял трубку:
— Попросите, пожалуйста, Бувье, отца…
Адвокат, которого он знал свыше двадцати лет… Сын тоже принадлежал к адвокатскому сословию.
— Алло! Бувье? Говорит Мегрэ. Я вам не помешал?
— Что вы! Конечно, нет.
— Мне тут нужна справка…
— Полагаю, что конфиденциально?
— Да, пусть это будет между нами… Знаете ли вы одного из ваших коллег по имени Эмиль Парандон?
Бувье выразил удивление:
— Какого черта нужно от Парандона сыскной полиции?
— Не знаю. Возможно, что и ничего.
— Так я и думал. С Парандоном мне приходилось встречаться раз пять или шесть за всю жизнь, не больше… Он бывает во Дворце правосудия крайне редко и только по гражданским делам.
— Каких лет?
— Без возраста. Может, сорок, а может, и пятьдесят…
И Бувье тут же сказал секретарю:
— Поищите, голубчик, в адвокатском справочнике дату рождения Парандона… Эмиль… Впрочем, он там один.
Затем, обращаясь к Мегрэ:
— Вы, должно быть, слышали об его отце. Он, кажется, еще жив, а если умер, то совсем недавно… Профессор Парандон, хирург, светило типа Лаэннека[87], член Медицинской Академии, Академии Моральных и Политических наук, и так далее и тому подобное… Фигура! При встрече я вам о нем расскажу. Он приехал из деревни зеленым юнцом: маленький, коренастый, походил на молодого бычка, и не только с виду.
— А сын?
— Сын — юрист, специалист по международному праву, в особенности по морскому. Говорят, в этой области он неуязвим. К нему обращаются со всех концов света и часто просят быть арбитром в делах самого деликатного свойства, когда на карту поставлены крупные состояния.
