— У меня не было выбора. Я чувствовал, что все рушится. Послушайте, я хочу вам признаться. Вчера на Больших бульварах в какой-то момент мне пришла в голову мысль напасть на первого встречного, прямо в толпе, наносить вокруг себя удары, яростно драться в надежде, что меня убьют… Можно, я налью себе еще? — вдруг спросил он и с чуточку печальной покорностью добавил: — Никогда в жизни мне больше не придется пить такого вина.
Мегрэ на миг попробовал представить себе лицо следователя Пауре, присутствуй тот при этом разговоре. Бюро продолжал:
— Три дня шел проливной дождь. Когда речь заходит о таких, как я, часто поминают луну. Я наблюдал за собой и не заметил, чтобы припадки становились в полнолуние более частыми или сильными. Дело, скорее, в какой-то общей напряженности. В июле, например, когда очень жарко. Или зимой, когда снег валит большими хлопьями. Говорят, что в такое время в природе наступает перелом. Понимаете? Бесконечный дождь, порывы ветра, стук ставней за окном — все это привело к тому, что мои нервы натянулись как струны. В тот вечер я вышел из дому и принялся гулять под ливнем. Через несколько минут я вымок до нитки; я нарочно поднимал голову, чтобы вода хлестала мне в лицо. Внутреннего сигнала я не услышал, а если и услышал, то не подчинился ему. Было бы лучше, если бы я не упорствовал, а вернулся домой. Я шел куда глаза глядят. Все шел и шел… В какой-то момент нащупал в кармане нож. В темной улице увидел освещенную витрину маленького бара. Вдали я слышал шаги, но это меня не тревожило. Из бара вышел молодой человек, его длинные волосы прилипли к затылку. Щелкнул нож… Я не знал молодого человека… Никогда не видел… Не разглядел его лицо… Нанес несколько ударов… Уже удаляясь, понял, что облегчение не пришло, вернулся, ударил снова и приподнял его голову… Поэтому-то в газетах и говорили об одержимом… Говорили и о сумасшедшем…
Посетитель замолчал и огляделся, словно удивляясь окружающей его обстановке.
— Я ведь и вправду сумасшедший, верно? Не может быть, чтобы я не был болен. Если бы меня вылечили… Я так давно на это надеюсь… Но вот увидите: удовольствуются тем, что меня на всю жизнь упрячут в тюрьму.
Ответить Мегрэ не осмелился.
— Вы ничего не скажете?
— Желаю вам вылечиться.
— Вы не очень-то на это рассчитываете, правда?
Мегрэ допил стакан.
— Выпейте. Сейчас мы поедем на набережную дез Орфевр.
— Благодарю, что выслушали.
Он залпом осушил стакан; Мегрэ налил еще.
Робер почти во всем оказался прав. На суде двое психиатров заявили, что обвиняемый не является душевнобольным в формальном смысле слова, но его вменяемость весьма ограничена, поскольку он с трудом сопротивляется своим побуждениям. Адвокат просил суд отправить подзащитного в психиатрическую лечебницу под наблюдение врачей. Присяжные учли смягчающие обстоятельства, однако приговорили Робера Бюро к пятнадцати годам заключения. После этого председательствующий, откашлявшись, добавил:
— Мы отдаем себе отчет, что приговор не вполне соответствует реальному положению дел. Однако в настоящее время у нас, увы, нет такого учреждения, где человек, вроде Бюро, мог бы получить необходимый уход, оставаясь при этом под строгим надзором.
Бюро, сидя на скамье подсудимых, отыскал глазами Мегрэ и покорно улыбнулся Вероятно, он хотел сказать: «Я это предвидел, не так ли?»
Когда Мегрэ вышел, плечи его были опущены.
— Значит, ты убил ее, чтобы ограбить?
— У меня и в мыслях не было ее убивать. Разве из пугача убьешь?
— Ты знал, что у нее водятся деньги?
— Конечно!.. Ей за восемьдесят, она всю жизнь работала и уж наверняка что-нибудь сколотила.
— Сколько раз ты просил денег?
— Не считал. Только появлюсь — она уже знает, зачем я пришел. Родная бабка, а надо же, вечно швыряла мне всего одну монетку в пять франков. Вам разве понять! Ну, что для безработного пять франков?
Мегрэ нахмурился. Ему было тяжело и грустно. Заурядное дело — мерзкое убийство с целью грабежа. С такими сталкиваешься чуть ли не каждую неделю. Мальчишка, которому нет и двадцати, убивает одинокую старуху, чтобы обобрать ее. От других этот Тео Стирнэ отличается только тем, что прикончил собственную бабку.
Ведет он себя спокойнее, чем можно было ожидать, и, отвечая на вопросы, старается ничего не упустить. Одутловатый, круглоголовый, пучеглазый парень, с круто срезанным подбородком и толстыми губами, такими красными, что в первую минуту они показались накрашенными.
— Пять франков! Как мальчишке на сласти.
— Муж ее жив?
— Помер. Лет сорок назад. У них был галантерейный магазинчик на площади Сен-Поль. Вот уже два года как бабка совсем перестала ходить, и ей пришлось закрыть лавку.
— Где твой отец?
— В Бисетре. У психов.
— А мать?
— Я с ней давно не живу. Она каждый день пьяная.
— Братья и сестры есть?
— Сестра. Не знаю, что с нею: ей было пятнадцать, когда она удрала из дому.
Он выкладывал все это без тени волнения.
— А с чего ты взял, что бабка держит деньги дома?
— Такая не то что банку — сберкассе не доверит.
