— Хорошо, хорошо, — сказал де Бац. — По крайней мере постарайтесь отложить суд над Помелем. Посмотрим, что принесут нам следующие несколько дней.
Когда они с Ла Гишем шли по холодному сырому саду, барон высказался более определенно:
— Если мы сумеем выиграть несколько дней, неодолимое препятствие будет устранено.
Тем не менее на улицу Менар оба вернулись в далеко не радостном настроении. Андре-Луи сидел у очага, упершись ногами, обутыми в сапоги, в каминную решетку и подперев кулаком подбородок. Огонь почти догорел. Когда де Бац и Ла Гиш вошли, Моро обернулся и тут же снова уставился на гаснущее пламя. Друзей поразило серое, внезапно постаревшее, искаженное болью лицо Андре-Луи.
Де Бац подошел и положил руку ему на плечо.
— Ну-ну, Андре, прекратите растравлять себе душу. Я знаю, как вам плохо, но надо набраться мужества. У нас еще многое впереди. Займите свой ум делами, это помогает.
— Меня уже ничего не ждет впереди, всему конец.
— Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Конечно, это тяжелый удар, но молодость поможет вам его вынести. Направьте мысли на что-нибудь другое. О, я знаю жизнь, Андре, я старше вас и знаю кое-что о человеческой душе. Вам необходимо отвлечься, а ничто не отвлекает лучше, чем работа.
Андре-Луи удивленно посмотрел на барона и горько рассмеялся.
— Работа? Какая работа?
— Та, что нам предстоит. Я послал за Демуленом — ему следовало бы уже появиться, — и когда он придет…
— Говорю вам: все кончено, — перебил его Андре-Луи. — Спасение монархии меня больше не интересует.
— Клянусь честью, на его месте я чувствовал бы то же, — произнес Ла Гиш.
Де Бац оставил Моро и, медленно подойдя к окну, вздохнул.
— Ах, если бы это проклятое известие дошло пораньше, перед его отъездом в Блеранкур!.. — Барон выразительно рубанул воздух кулаком.
— Это было бы губительно для дела его высочества, не так ли? — продолжил за него Андре-Луи.
— Разумеется, — ответил маркиз. — И я не стал бы вас осуждать.
Моро снял ноги с решетки и повернулся к друзьям.
— Спасибо, Ла Гиш, я рад это слышать.
— Рады? Это еще почему? — спросил барон, которому не понравились ни тон, ни выражение лица молодого человека. — Что вы имеете в виду?
— Если я вообще что-то имел в виду… Ладно, Жан, ближе к делу. Демулен заходил, пока вас не было.
— Так вы уже отдали документы? Отлично, отлично, нельзя терять времени. Что он сказал? Он был в восторге?
— Об этом деле я не упоминал.
— Как? Но тогда… — Барон нахмурился. — Вы не отдали документы? Вы что, не понимаете, как это опасно — хранить их при себе? До Сен-Жюста в любую минуту могут дойти новости из Блеранкура.
Андре-Луи снова резко и невесело рассмеялся.
— На этот счет можете не тревожиться, никакой опасности нет. Сен-Жюст ничего не найдет. Документы там. — И он указал в сторону камина.
Барон подбежал и, вытаращив глаза, уставился на горстку черного пепла, полускрытую каминной решеткой. Потом спросил хриплым от волнения голосом:
— Вы хотите сказать, что сожгли их? Сожгли наши доказательства? Плоды стольких трудов?
— Вас это удивляет? — Андре-Луи резко встал, опрокинув стул.
— Только не меня, — ответил Ла Гиш.
Побагровевший барон набросился на маркиза:
— Боже мой, да ты понимаешь, что именно он сжег? Он сжег улики, которые отправили бы Сен-Жюста на гильотину и навлекли проклятие на сторонников Робеспьера! Он сжег все наше дело — вот что он сжег! Уничтожил плоды многомесячной работы, сделал ее бесполезной! — Барон грозно повернулся к Андре-Луи. — Нет, это немыслимо! Вы не могли так поступить! Вы не посмели бы! Вы меня дурачите! Наверное, вы и правда об этом подумали — и решили показать нам, как могли бы отомстить.
— Я сказал, и я это сделал, — холодно ответил Андре-Луи.
Де Бац весь затрясся от гнева и вознес над головой сжатую в кулак руку, словно собираясь ударить Андре-Луи, а потом разом сник.
— Какой же вы негодяй! Эти бумаги принадлежали не вам. Они были частью нашего общего дела.
— Алина тоже не принадлежала ему. Она была моей невестой.
— Боже всемогущий! Вы сведете меня с ума! Ваша невеста! Регент и ваша невеста! Что важнее — они или будущее целой нации? Наше дело касается не только регента!
— Что регент, что его семья — мне все едино, — сказал Андре-Луи.
— Вам все едино? Глупец! Как вы можете так говорить, когда речь идет о судьбе монархии?
— Монархия — это дом Бурбонов. Дурная услуга, которую я оказал Бурбонам, не идет ни в какое сравнение с той подлостью, которую совершил один из них в отношении меня. Вред, который я нанес их делу, можно исправить. Вред, который причинил мне глава дома Бурбонов, тот самый человек, ради которого я трудился и рисковал жизнью, не исправить никогда. Могу ли я служить ему после этого?
— Оставить службу — ваше право, — тихо и печально ответил Ла Гиш. — Но вправе ли вы были уничтожать то, что принадлежало не только вам?
— Не только мне? А разве не я обнаружил и собрал эти документы? Разве не я ежечасно рисковал собственной головой, чтобы посадить на трон это ничтожество — графа Прованского? И после этого вы говорите мне, что бумаги не мои? Впрочем, мои они или не мои, но их больше нет. Все кончено.
