Со странной отрешенностью он вспоминал все, что сделал в Париже, начиная с того июньского утра, когда пали жирондисты. То, что он совершил, не вызывало в нем гордости. Он занимался довольно грязными делами. Говоря без обиняков, он использовал тактику агента-провокатора. Это было подло. Утешало одно: эти действия как нельзя лучше соответствовали подлости принца, агентом которого был Моро. Слава богу, теперь всему этому наступит конец. Андре-Луи уснет вечным сном и будет наконец свободен. Он изо всех сил старался не думать об Алине: образ, возникавший перед его умственным взором при мысли о ней, причинял ему невыносимые страдания.
Поздно ночью в замке загремел ключ, дверь распахнулась, и в проеме возникли двое. Один из них взял у другого фонарь, сказал ему несколько слов и, войдя с фонарем в камеру, закрыл за собой дверь. Пройдя к грязному сосновому столу, он поставил фонарь, и Андре-Луи разглядел стройного, элегантного молодого человека с копной золотистых волос и лицом Антиноя.[522] Вошедший с интересом посмотрел на неподвижного Андре-Луи большими, блестящими, добрыми глазами, но выражение его лица осталось суровым. Это был Сен-Жюст.
— Стало быть, вот он, тот мошенник, что разыграл в Блеранкуре целую комедию? — проговорил он насмешливо.
В погруженной во мрак душе Андре-Луи вспыхнула искорка прежнего Скарамуша.
— Да, и комедиант я неплохой, вы согласны, мой дорогой шевалье?
Сен-Жюст нахмурился, раздосадованный таким обращением, но потом усмехнулся и покачал золотистой головой.
— Нет, в комедии вы недостаточно хороши. Надеюсь, трагедия удастся вам больше. Ваш выход на сцену состоится на площади Революции. Пьеса называется «Гильотина».
— Автор, я полагаю, стоит передо мной? Но попомните мои слова, пройдет совсем немного времени, и для вас тоже найдется роль в другой пьесе, под названием «Поэтическое правосудие». Или «Отрезанный ломоть».
Сен-Жюст не сводил с Андре-Луи цепкого взгляда.
— Вероятно, вы питаете иллюзию, будто вам дадут возможность выступить в суде и вы сумеете поведать миру о неких фактах, которые раскопали в Блеранкуре?
— А это иллюзия?
— Полная. Никакого суда не будет. Я уже отдал необходимые распоряжения. Произойдет ошибка. Ошибка в интересах государства. Вас по чистой случайности включат в партию приговоренных, которых завтра отправят на гильотину. Ошибка — очень досадная ошибка — обнаружится слишком поздно. — Сен-Жюст замолчал, ожидая реакции на известие.
Андре-Луи безразлично пожал плечами.
— Какая разница?
— Думаете, я блефую?
— Не вижу, с какой еще целью вы могли бы прийти сюда и развлекать меня этим разговором.
— А вам не приходит в голову, что я, возможно, хочу дать вам шанс?
— Я предполагал, что рано или поздно вы об этом заговорите. Сначала блеф, потом торг.
— Да, торг, если вам так угодно. Но никакого блефа. Вы похитили кое-какие бумаги у Тюилье в Блеранкуре.
— Да, похитил — у него, а также у Бонтама. Вы об этом еще не слышали?
— И где они теперь?
— Вы хотите сказать, что не нашли их? Разве вы не обыскали мою квартиру?
— Не валяйте дурака, Моро. — Вкрадчивый до сих пор голос Сен-Жюста приобрел жесткость. — Конечно, квартиру обыскали — под моим личным наблюдением.
— И не нашли писем? Какая досада! Любопытно, куда же они подевались?
— Мне тоже любопытно, — буркнул Сен-Жюст. — Мое любопытство настолько возбуждено, что я предлагаю вам жизнь и охранную грамоту в обмен на сведения о том, где они находятся.
— В обмен на сведения?
— В обмен на письма, иначе говоря.
Андре-Луи ответил не сразу. Он задумчиво разглядывал народного представителя. За восхитительным самообладанием Сен-Жюста угадывалась нешуточная тревога.
— А! Это не одно и то же. Боюсь, отдать вам эти письма не в моей власти.
— Если вы этого не сделаете, ваша голова падет, и падет завтра же.
— Что ж, значит, моей голове суждено пасть. Ибо, как это ни прискорбно, я не могу отдать вам письма.
— Чего вы надеетесь добиться своим упрямством? Письма — это плата за вашу жизнь. Где они?
— Там, где вы их никогда не найдете.
Последовала длительная пауза, в продолжение которой Сен-Жюст пристально вглядывался в лицо узника. Он дышал несколько учащенно, румянец на его щеках в желтом свете фонаря слегка потемнел.
— Я предлагаю вам единственный шанс, Моро.
— Вы повторяетесь, — заметил Андре-Луи.
— Стало быть, вы твердо решили ничего мне не говорить?
— Я уже все сказал вам, мне нечего добавить.
— Что ж, прекрасно, — сказал Сен-Жюст спокойно, но с явной неохотой. — Прекрасно. — Он взял фонарь и пошел к двери, возле которой повернулся и направил свет в лицо узнику. — В последний раз предлагаю: письма в обмен на вашу жизнь.
— Как вы утомительны! Убирайтесь к дьяволу.
Сен-Жюст поджал губы, опустил фонарь и вышел. Андре-Луи вновь остался один. Он сидел в темноте и говорил себе, что, несомненно, наказан за содеянное по справедливости. Потом узник снова впал в безразличие ко всему на свете. Он слишком устал.
