— Мы поссорились из-за… по поводу… одного дела и, как назло, встретились в тот вечер в Годолфин-парке. Он оскорблял меня, осыпал насмешками. Он меня ударил и в конце концов бросился на меня. Я был вынужден выхватить шпагу и защищаться. Все было именно так. На коленях клянусь вам! Бог свидетель, я…
Лайонел опустился на колени.
— Довольно, сэр! Довольно! — не выдержала Розамунда, прерывая объяснения, не вызывавшие у нее ничего, кроме брезгливости.
— Нет, выслушайте до конца, умоляю вас. Когда вы все узнаете, то, возможно, будете милосерднее.
— Милосерднее? — Розамунда едва не рассмеялась сквозь слезы.
— Смерть Питера была случайностью, — как в бреду, продолжал Лайонел. — Я вовсе не хотел убивать его. Я только отражал его удары, чтобы спасти свою жизнь. Но когда скрещиваются шпаги, всякое может случиться. Бог свидетель: его смерть — случайность. В ней повинна его собственная безумная ярость.
Розамунда подавила рыдания и смерила Лайонела жестким презрительным взглядом.
— А то, что вы не разуверили меня и всех остальных в виновности вашего брата, тоже случайность? — спросила она.
Лайонел закрыл лицо руками, словно у него не хватало сил вынести этот взгляд.
— Если бы вы только знали, как я любил вас — даже тогда, тайно, — то, возможно, в вас бы нашлась хоть капля жалости ко мне.
— Жалости? — Розамунда подалась вперед и будто плюнула это слово в Лайонела. — Вы просите жалости… вы?
— И все же, если бы вы знали всю глубину искушения, которому я поддался, вы непременно пожалели бы меня.
— Я знаю всю глубину вашей подлости, вашей трусости, вашей лживости и низости.
Слезы навернулись на глаза молодого человека, и он умоляюще протянул руки к Розамунде.
— К вашему милосердию, Розамунда… — начал он, но Оливер наконец решил, что пора вмешаться.
— По-моему, вы утомляете даму, — проговорил он. — Лучше расскажите нам о других поразительнейших случайностях. Ведь они подстерегали вас на каждом шагу. Пролейте свет на случайность, которой вы обязаны тем, что меня похитили и едва не продали в рабство. Поведайте нам о случайности, позволившей вам унаследовать мои владения. Растолкуйте случайные стечения обстоятельств, с завидным упорством избиравших вас своей несчастной жертвой. Ну, старина, раскиньте мозгами! Из всего этого выйдет недурная история.
Но тут явился Джаспер и объявил, что Али приготовил жаровню и раскаленные наручники.
— Они уже не понадобятся, — сказал Оливер. — Забери отсюда этого невольника. Прикажи Али проследить, чтобы на рассвете его приковали к веслу на моем галеасе. Уведи его.
Лайонел поднялся на ноги, лицо его посерело.
— Подождите! Подождите! Розамунда! — молил он.
Но Оливер схватил его за шиворот, развернул и толкнул в руки Джасперу.
— Уведи его! — проревел он.
Джаспер вытолкал Лайонела с террасы, оставив Оливера и Розамунду под яркими звездами берберийской ночи обдумывать свои открытия.
Розамунда с каменным лицом сидела на диване. Ее руки были плотно сжаты, глаза опущены. Довольно долго Оливер смотрел на нее, затем тихо вздохнул, отвернулся и, подойдя к парапету, посмотрел на город, залитый белым сиянием луны. Отдаленный городской шум заглушали нежные трели соловья, льющиеся из глубины сада, и кваканье лягушек в пруду.
Теперь, когда правда извлечена на свет и брошена к ногам Розамунды, Оливер вовсе не испытывал того восторга, который он предвкушал, ожидая этой минуты. Скорее наоборот — он был подавлен. Оказывается, Розамунда была уверена, что он бежал, и это в какой-то степени оправдывало ее отношение к нему. Столь поразительное открытие отравило чашу нечестивой радости, которую он так жаждал осушить.
Его угнетало ощущение того, что он был не прав, что ошибся в своей мести. Ее плоды, казавшиеся столь желанными и сочными, теперь, когда он вкусил их, превратились на его губах в песок.
Долго стоял Оливер у парапета, и за все это время ни он, ни Розамунда так и не нарушили молчания. Наконец он повернулся и медленно пошел обратно. У дивана он остановился и с высоты своего огромного роста посмотрел на Розамунду.
— Итак, вы услышали правду, — сказал он и, не дождавшись ответа, продолжал: — Я рад, что он проговорился, прежде чем его стали пытать. Иначе вы могли бы подумать, будто боль исторгает у него ложные признания.
Розамунда по-прежнему молчала. Даже знаком не дала она Оливеру понять, что слышит его.
— И этого человека, — закончил он, — вы предпочли мне. Клянусь честью, польщенным себя я не чувствую, что вы, вероятно, и сами поняли.
Наконец Розамунда прервала ледяное молчание.
— Я поняла, что между вами не из кого выбирать, — глухо сказала она. — Так и должно быть. Мне бы следовало знать, что братья не могут слишком отличаться друг от друга. О, я многое начала понимать. Я быстро учусь!
Слова Розамунды снова привели Оливера в раздражение.
— Учитесь? — спросил он. — Чему же вы учитесь?
— Узнаю мужчин.
Губы Оливера искривились в усмешке, обнажив белые блестящие зубы.
