— Наконец-то мне есть за что благодарить вас, — проговорила она и поднесла острие кинжала к груди.
Оливер молниеносно упал на одно колено, схватил Розамунду за запястье и так стиснул его, что пальцы ее разжались.
— И вы действительно предположили, будто я поверил вам? Решили, что ваша неожиданная уступчивость обманула меня? Когда же вы наконец поймете, что я отнюдь не глупец? Я дал вам кинжал, чтобы испытать вас.
— В таком случае теперь вам известны мои намерения.
— Заранее предупрежденный — заранее вооруженный.
Если бы не нескрываемое презрение, горевшее в глазах Розамунды, то взгляд, каким она наградила сэра Оливера, мог бы показаться насмешливым.
— Разве так трудно, — спросила она, — оборвать нить жизни? Разве нож — единственное орудие смерти? Вы похваляетесь тем, что вы — мой господин, а я — ваша раба; что, купив меня на базаре, вы властны распоряжаться моим телом и душой. Пустая похвальба! Вы можете связать и заточить в темницу мое тело, но душу мою… Уверяю вас: ваша сделка не удалась! Вы мните, будто властны над жизнью и смертью. Ложь! Только смерть вам подвластна.
На лестнице послышались быстрые шаги, и, прежде чем Оливер успел сообразить, как ответить Розамунде, перед ним вырос Али. Он принес поразительное известие. Какая-то женщина просила разрешения поговорить с Сакр-аль-Баром.
— Женщина? — Оливер нахмурился. — Назарейская женщина?
— Нет, господин, мусульманка, — последовал ошеломляющий ответ.
— Мусульманка? Здесь? Это невозможно!
Корсар еще не договорил, как на террасу, словно тень, проскользнула женщина, с головы до пят одетая в черное. Длинная чадра, словно мантия, скрывала очертания ее фигуры.
Разгневанный Али резко повернулся к незваной гостье.
— Разве не велел я тебе дожидаться внизу, о дочь стыда? — обрушился он на нее. — Она последовала за мной, господин, чтобы пробраться к тебе. Прикажешь увести ее?
— Нет, оставь нас. — И Сакр-аль-Бар жестом отослал Али.
Что-то неуловимое в неподвижной фигуре в черном привлекло внимание корсара и вызвало его подозрения. Непонятно почему, но он вдруг вспомнил Аюба аль-Самина и соперничество, разгоревшееся на базаре вокруг Розамунды. Он молча ждал, когда вошедшая заговорит. Та в свою очередь стояла все так же неподвижно, пока шаги Али не замерли в отдалении. Тогда с неподражаемой дерзостью и безрассудством, выдававшими ее европейское происхождение и, следовательно, нетерпимость к ограничениям, налагаемым мусульманскими обычаями на представительниц ее пола, незнакомка сделала то, на что никогда бы не осмелилась истинная правоверная. Она откинула длинную черную чадру, и Сакр-аль-Бар увидел бледное лицо и томные глаза Фензиле.
Иного он и не ожидал, однако, увидев это лицо открытым, отступил на шаг.
— Фензиле! — воскликнул он. — Что за безумие!
Заявив о себе столь эффектным образом, Фензиле спокойно накинула чадру и вновь обрела вид, приличествующий мусульманке.
— Прийти сюда, в мой дом! — недовольно продолжал Сакр-аль-Бар. — Что будет с тобой и со мной, если весть об этом дойдет до твоего господина? Уходи, женщина, немедленно уходи! — приказал он.
— Если ты сам ему не расскажешь, то можно не бояться, что он узнает о моем приходе к тебе, — ответила Фензиле. — А перед тобой мне не в чем оправдываться, если только ты помнишь, что, подобно тебе, я не родилась мусульманкой.
— Но Алжир — не твоя родная Сицилия, и кем бы ты ни родилась, неплохо бы помнить и то, кем ты стала.
Корсар принялся пространно объяснять Фензиле, как далеко зашло ее безрассудство, но та остановила поток его красноречия:
— Твои пустые слова только задерживают меня.
— Тогда, во имя Аллаха, приступай к делу и скорее уходи отсюда.
Повинуясь требованию Сакр-аль-Бара, Фензиле показала рукой на Розамунду.
— Мое дело касается этой невольницы, — сказала она. — Сегодня я посылала Аюба на базар купить ее для меня.
— Я так и предполагал, — заметил Сакр-аль-Бар.
— Но она, кажется, приглянулась тебе, и этот глупец ушел ни с чем.
— Дальше!
— Не уступишь ли ты ее мне за ту цену, в какую она тебе обошлась? — Голос Фензиле слегка дрожал от волнения.
— Мне больно отказывать тебе, о Фензиле, но она не продается.
— Ах, не спеши, — умоляюще проговорила сицилийка. — Цена, заплаченная тобой, высока, гораздо выше той, которую, по моим сведениям, когда-либо платили за невольницу, как бы прекрасна она ни была. И все же я очень хочу купить ее. Это мой каприз, а я не люблю, когда мешают исполнению моих капризов. Ради своей прихоти я заплачу три тысячи филипиков.
Оливер смотрел на Фензиле и думал, какие дьявольские козни замышляет она, какую цель преследует.
— Ты заплатишь три тысячи филипиков, — с расстановкой проговорил он и неожиданно резко спросил: — А зачем?
— Исполнить каприз, ублажить прихоть.
— А в чем состоит столь дорогой каприз? — поинтересовался он.
— В желании владеть этой невольницей, — уклончиво ответила Фензиле.
— Для чего?
Терпение корсара не уступало его упорству.
— Ты задаешь слишком много вопросов! — воскликнула Фензиле, метнув на него злобный взгляд.
Сакр-аль-Бар пожал плечами и улыбнулся:
— И получаю слишком мало ответов.
