– Идемте, Уотсон, скорее! – шепнул Холмс, и мы, стараясь не шуметь, устремились сквозь кусты к тому месту, откуда могли увидеть боковую стену особняка, увитую плющом и залитую светом половинной луны. Мы ясно разглядели скрюченную фигуру профессора и вдруг увидели, как он начал с непостижимым проворством карабкаться вверх по стене. Он перелетал с лозы на лозу, уверенно переставляя ноги, цепко хватаясь руками, без всякой видимой цели, просто радуясь переполнявшей его энергии. Полы халата развевались в воздухе, и он напоминал гигантскую летучую мышь, темным пятном распластавшуюся по освещенной луной стене его собственного дома. Вскоре эта забава наскучила ему, он спустился вниз, перескакивая с лозы на лозу, опять опустился на четыре конечности и все тем же странным способом передвижения направился к конюшне.
Волкодав уже выскочил во двор, захлебываясь бешеным лаем, а завидев хозяина, и вовсе осатанел. Рвался с цепи, дрожа от злобы и возбуждения. Профессор приблизился к псу и, присев на корточки, совсем близко, но с таким расчетом, чтобы Рой не мог его достать, принялся дразнить на все лады. Он собирал камешки и полными горстями бросал их псу в морду, тыкал его палкой, поднятой с земли, размахивал руками в нескольких дюймах от разинутой собачьей пасти – короче говоря, всячески старался подстегнуть и без того неудержимую ярость животного. За все наши похождения я не припомню более странного зрелища, чем эта бесстрастная и еще не утратившая остатков достоинства человеческого фигура, по-лягушечьи припавшая к земле перед беснующимся, разъяренным волкодавом и обдуманно, с изощренной жестокостью старающаяся довести его до еще большего исступления.
И тут в мгновение ока свершилось невероятное! Нет, не цепь лопнула: соскочил ошейник, рассчитанный на мощную шею ньюфаундленда. Мы услышали лязг упавшего металла, и в тот же миг собака и человек, сплетенные в тесный клубок, покатились по земле, первая – с яростным рыком, второй – с пронзительным, неожиданно визгливым воплем ужаса. Профессор находился буквально на волосок от гибели. Рассвирепевшее животное вцепилось ему в горло, глубоко вонзив в него клыки, и профессор лишился чувств еще до того, как мы успели подбежать и разнять их. Это могло бы оказаться опасной процедурой, но присутствия Беннета и одного его окрика хватило, чтобы здоровенный пес пришел в себя. На шум из комнаты над конюшней выскочил заспанный, перепуганный кучер.
– Ничего удивительного. – Он покачал головой. – Я и раньше видел, что он тут вытворяет. Знал, что рано или поздно собака до него доберется.
Роя снова посадили на цепь, а профессора мы вчетвером отнесли к нему в комнату, и Беннет, медик по образованию, помог мне наложить повязку на его истерзанную шею. Рана оказалась тяжелой: острые клыки едва не задели сонную артерию, и профессор потерял много крови. Через полчаса жизни профессора больше ничего не угрожало, я ввел пострадавшему морфий, и он погрузился в глубокий сон.
Теперь, и только теперь, мы смогли переглянуться и обсудить обстановку.
– Я считаю, что его нужно показать первоклассному хирургу, – сказал я.
– Боже упаси! – воскликнул Беннет. – Пока эта скандальная история известна только домашним, никто о ней не проговорится. Стоит слухам просочиться за пределы этого дома, и пересудам не будет конца. Нельзя забывать о положении, которое профессор занимает в университете, о том, что он ученый с европейским именем, о чувствах его дочери.
– Совершенно справедливо, – кивнул Холмс. – И я думаю, теперь, когда у нас не связаны руки, мы вполне можем найти способ избежать огласки и в то же время предотвратить возможность повторения чего-либо подобного. Снимите ключ с цепочки, мистер Беннет. Макфейл посмотрит за больным и даст нам знать, если что-нибудь случится. Поглядим, что же спрятано в таинственной шкатулке профессора.
Оказалось, немногое, но и этого вполне хватило: два флакона, один пустой, другой едва начатый, шприц да несколько писем, нацарапанных неразборчивым почерком иностранца. По крестикам на конвертах мы поняли, что это те самые, которые запрещалось вскрывать секретарю; отправляли их с Коммершл-роуд за подписью «А. Дорак». Одни – с сообщениями, что профессору Пресбери отправлен очередной флакон с препаратом, другие – с расписками в получении денег. Только один конверт отличался от остальных – с австрийской маркой, проштемпелеванный в Праге и надписанный более грамотной рукой.
– Вот то, что нам надо! – вскричал Холмс, выхватывая из него письмо. Прочитали мы следующее:
