Тогда Сергей Петрович стал обдумывать, как бы иным способом выкрутиться из некрасивого положения. Быть может, продать что-нибудь?
Да, конечно, продать!
Тогда Сергей Петрович быстро открыл шкап, письменный стол, ящик. Нет, решительно ничего нет. Все ерунда и рвань. Не может же он загнать последний костюм или хозяйский шкап и диван! Вот если загнать старые сапоги. Но что за них дадут?
Вот что. Да, конечно, Сергей Петрович сейчас, сию минуту продаст эту мясорубку. Она у него лежит в корзине. Она досталась ему еще от покойной матери. Странно, почему он эту машинку до сих пор не загнал?
Сережа стремительно вытянул из-под кровати корзину, полную всякой домашней пыльной рухляди. С большой надеждой извлекал Сергей из корзины разные вещи и предметы, мысленно оценивая их. Но все это опять-таки была сплошная неценная ерунда. Масса пыльных пузырьков, заскорузлых склянок, коробочек от порошков с закрученными рецептами. Какой-то тяжелый висячий шар от лампы, с дробью. Ржавый засов. Два крючка. Мышеловка. Колодка от сапог. Кусок голенища. И вот наконец мясорубка.
Сережа стер с нее пыль платком и любовно прикинул ее на ладонь, мысленно взвешивая и оценивая.
Это была довольно массивная, плотная мясорубка с ручкой. В девятнадцатом году в ней мололи овес.
Сережа сдунул с нее последнюю пыль, завернул в газету и, накинув на себя пальто, опрометью кинулся на рынок.
Воскресный торг был в полном разгаре. На площади ходили и стояли люди, бормоча и размахивая руками. Здесь продавались штаны, сапоги и лепешки на подсолнечном масле. Стоял страшный гул и острый запах.
Сережа протискался сквозь толпу и стал на виду в сторонку. Он развернул свою драгоценную ношу и опрокинул ее на ладонь, ручкой вверх, приглашая этим проходящую публику взглянуть на товар.
– Вот мясорубка, – бормотал наш герой, уторапливая события.
Сережа довольно долго стоял – никто не подходил даже. Только одна полновесная дама на ходу спросила о цене и, узнав, что цена – полтора целковых, пришла в такое сильное нервное раздражение и в такую неописуемую ярость, что начала на весь рынок крыть и срамить Сергея Петровича, называя его мародером и осатанелым подлецом. И под конец заявила, что он сам вместе со своей машинкой и прабабушкой стоит не более как рубль с четвертью.
Собравшаяся толпа несколько оттеснила расходившуюся даму.
Один предприимчивый молодой человек, тут же отделившись от толпы, осмотрел мясорубку, вынул кошелек и, брякнув им об ладонь, сказал, что полтора целковых – цена, действительно, неслыханная в наши дни и что мясорубка решительно не стоит таких денег. Она в плохом виде, и нож у нее – затупленный и гнусный нож. И что если владелец мясорубки желает, то может хоть сию минуту получить за нее наличными деньгами двугривенный.
Сережа отказался, гордо покачав головой.
Он долго стоял после этого в неподвижной позе. Никто не подходил к нему. Толпа давно поредела.
У Сергея Петровича крайне затекли руки и заныло сердце.
Но вот неожиданно он глянул на рыночные часы и пришел в совершенный ужас. Было уже без четверти четыре. Он еще ничего не сделал.
Тогда Сергей решил, не теряя драгоценного времени, продать мясорубку первому покупателю за любую цену с тем, чтобы немедленно куда-нибудь побежать и раздобыть недостающие деньги.
Он продал мясорубку какому-то лохматому черту за пятнадцать копеек.
Лохматый долго и с особо оскорбительным выражением лица отсчитывал медяки в протянутую руку Сергея Петровича. И, отсчитав тринадцать копеек, сказал: «Хватает».
Сережа хотел крепко покрыть отчаянного покупателя, но, взглянув еще раз на часы, охнул и ринулся к дому.
Было четыре часа пополудни.
Сережа, зажав в руке тринадцать копеек, бросился домой, на ходу обдумывая планы и возможности, по которым он достанет остальную сумму. Однако голова решительно отказывалась что-либо придумать. Лоб покрылся потом, и в висках лихорадочно стучало. Мысль о том, что осталось менее трех часов, не давала спокойно обдумать создавшееся положение.
Сергей Петрович пришел домой и окинул печальным взором свою комнату.
Он было решил загнать что-нибудь основное из своего постельного гардероба – подушку, например, или одеяло. Но в это время подумал о том, что девушка после кино, очень свободно, может посетить его скромное жилище. Ну что он ей тогда скажет? В самом деле, ну что он может сказать барышне насчет недостающего одеяла? Позор. Ведь барышня из любопытства сама может спросить: «Где, – скажет, – у вас, Сергей Петрович, одеяло?»
При этой мысли сердце Сергея Петровича облилось кровью и страшно застучало, и он решительно отверг этот недостойный план.
Но вдруг новая счастливая идея осенила бедную голову.
Тетка. Родная тетка. Тетка Наталья Ивановна Тупицына. Родная тетка Сергея Петровича. Что он, обалдел, в самом деле? Чего ж раньше, дырявая голова, о ней не подумал?
