Приехал в одну деревню. Народ вокруг меня столпился. Хохочут. Ребята тоже хохочут. Прутьями дразнят птицу. Под перья ей дуют.
«Ну, думаю, понравился товар».
Принялся я с бабой одной торговаться и совсем было в цене сошелся, да явился какой-то инвалид, что ли. Из армии.
– Стоп, говорит, братцы! Обман. Попка это не настоящая. Настоящая попка «дурак» орет, а эта, говорит, что-то невнятно произносит.
Ну и смутил сделку, чертов инвалид. Пуд только стала давать баба.
Дальше я пошел.
В одну, в другую деревню – не берут. Хохочут, под перья дуют, а не берут. А которые бы и взяли, да обижаются, зачем «дурак» не произносит.
Два дня мотался я, братцы мои, с птицей, запарился, утомился – сказать невозможно. Прямо бы за полпуда отдал. Но и полпуда перестали давать.
– Вид, говорят, у птицы плохой.
А это верно: птица тоже запарилась. Все-таки дорога, да и под перья ей дули, да и ронял я ее раза два.
И вот посоветовал мне один старичок в дальнюю деревню идти. А то, говорит, народ тут при железной дороге балованный, чего хотят – сами не знают.
Вот я и пошел.
А путь дальний. Жара. Пылища в нос бьет. Чересчур я тогда утомился. Вижу, и птица моя утомилась до невозможности. С кольца своего сошла, сидит внизу, нахмурившись, и хлеб не клюет.
«Ну, думаю, не скончалась бы раньше времени. Плохой вид. Вот, думаю, глупость какая будет, ежели так».
А сам все нажимаю, все быстрей да быстрей.
И вот пришел к вечеру в нужную деревню.
– Ну, говорю, попка, подбодрись.
В одну избу зашел.
– Не нужно ли, говорю, попугая?
– Нужно, говорит мужик. А почем товар? Покажи.
Стал я ему попку показывать, смотрю: лежит моя птица брюхом кверху, и лапки у ней врозь. Обиделся мужичок.
– Что ж, говорит, это ты дохлой птицей торгуешь?
Ох, чуть я не прослезился тогда. Вывалил попку из клетки, клетку бросил. А мужик хохочет надо мной.
– Перестань, говорит, клетку бросать. Я тебе за нее шесть куриных яиц дам.
И дал.
– А жалко, говорит, что скончалась птица. Я бы, говорит, тебе за нее четыре пуда дал. Мне, говорит, очень попугаи нравятся.
К утру назад пошел. И больше в деревню не ездил.
Я, братцы мои, никогда особенно не любил баронов и графов, но в своей жизни я все-таки встретил одного умилительного барончика. Я и теперь, как вспомню о нем, так смеюсь, будто меня щекотят под мышками.
Фамилия-то у него немецкая, но был он русский человек по всем статьям. И даже мужиков любил.
А поехал я к нему в имение, в Орловскую губернию. И не один я, а трое нас поехало – спецов-водопроводчиков: я, Василь Тарасович, да еще мастерок, мальчишка Васька.
Приехали. Делов видим на копейку – трубы провести по саду. Только и всего. Втроем, положа руку на сердце, и делать нечего. А условие на месяц.
Ладно. Работаем. Пища неплохая, чудная. Воздух и все такое – сущая благодать.
Но только проходит три дня – начали мы между собой обижаться и роптать. Что такое? Не отстает от нас барон ни на шаг.
Утром мы на работу – тут барон. Мы в сторону – и барон в сторону. Ходит мелкими шажками по аллейкам и цветы нюхает.
Хорошо. Мы на кухню – барон за нами. Мы за стол – и он садится. И сидит, что заяц. И на нас смотрит.
«Тьфу ты, думаем, в рот ему кляп! Неужели же не доверяет и следит, чтоб свинцовую трубу у него не сперли?»
Вот раз мы вышли на работу, а Василь Тарасович подмигнул нам и вдруг к барону подходит. А в руке у него лопата.
Становится он к барону грудь к груди и говорит:
– Здравствуйте. Всем, говорит, мы довольны и премного вам благодарны, и все нам тут вокруг нравится, и делов на копейку, но, говорит, ежели вы к нам недоверие имеете и над нами держите контроль в смысле свинцовых труб, то мы к тому не привыкши. Раз условие – исполним. А вам нечего ходить позади да цветки нюхать.
Сказал – и лопату влево бросил: дескать, счастливо оставаться, прощайте.
Смотрим – барон осунулся сразу: похудел, заморгал очами и говорит тихим басом:
– Что вы, говорит, братцы! Да рази я что? Я ничего. Рази я контроль держу? Нет, говорит, просто чувствую я себя в вашем мужицком обществе молодцом. У меня, говорит, и аппетит является, и сон, и бодрость. Вы, говорит, уж позвольте мне вокруг вас находиться! Уж не обижайтесь!
Мы, конечно, посмеялись.
– Ладно, говорим. Ежели с этой стороны – пожалуйста. Дело ваше хозяйское.
А с того дня и пошло все в гору да круче. Дали мы согласие на свою голову.
Утром, едва встали, глаза продрали – является наш барон.
– Не пора ли, говорит, братишки? Здравствуйте.
И сам от нетерпения ручки свои трет и волнуется. И торопит.
Попьем чаю, выйдем на работу – барон уж тут. Интересуется ходом работы. И все пустяками. Только мешает.
Поработаем – пожалуйте, граждане, кушать. Присаживайтесь. Не стесняйтесь. Будьте как дома. Стол роскошный. И все скоромное – щи или там лапша. И все с мясом.
Ну, а барон, конечно, тут же трется.
– Кушайте, говорит, дорогие приятели. Я, говорит, люблю, когда мастеровые мужички кушают. От этого, говорит, у меня аппетит является и сон.
