О той поре мне довелось беседовать с А. Мариенгофом (в 1957 году). Он
говорил:
— Сразу после революции литгруппы возникали как грибы. Вчера не было,
сегодня — просим любить и жаловать: "ничевоки" или там "эвфуисты". Или еще
какие-нибудь "исты". И у каждой такой группы — своя декларация или манифест.
Друг друга старались перекричать… Чего только не декларировали! Вот и мы
тоже…
— А ваши-то имажинистские декларации вы что же, сообща писали?
— Шершеневич их составлял, а уже потом мы их читали, обсуждали…
Речь зашла о первой декларации имажинистов, опубликованной в 1919 году.
— Есенин хотя и подписал наш "манифест", — рассказывал Мариенгоф, — но
суть поэтического образа и его роль в стихотворении понимал по-своему, не
как мы, Шершеневич и я. Помнится, об этом Шершеневич писал в книжке "2X2=5".
Мы говорили: образ — самоцель, стихотворение — толпа образов. "Работа"
образа в стихотворении — механическая… Есенин же танцевал от другой печки.
Он толковал о содержательности, выразительности образа, об органической
"работе" его в стихах. Расхождения, конечно, существенные, но мы как-то не
очень в это вникали…"…Молодость, буйная молодость…"
Молодость, конечно, молодостью… Возможно, она и вела компанию поэтов
к стене Страстного монастыря, на которой появлялись озорные строки…
Возможно, от юного задора шли и шумные выступления в "Стойле Пегаса"…
Но только ли молодостью можно объяснить появление таких, например,
заявлений: "Искусство не может развиваться в рамках государства", "Да
здравствует отделение государства от искусства…" (Шершеневич), "Любовь -
это тоже искусство. От нее так же смердит мертвечиной…" (Мариенгоф).
Когда я заговорил об этом, мне показалось, что особой охоты углубляться
в "имажинистику" у моего собеседника нет, и мы перешли на другие темы.
Почти год спустя А. Мариенгоф прислал мне открытку. Он сообщал
некоторые детали своей встречи с Есениным после возвращения поэта из-за
границы. Тогда Мариенгоф впервые услышал "Черного человека". Есенин, писал
он в открытке, "разумеется, не пришел в восторг от моих слов: "Поэма
декадентская"…" и т. д.
Прочитав открытку, я пожалел, что во время нашей встречи не показал
бывшему имажинисту одну выписку. Это — цитата из сборника
литературно-критических очерков Федора Иванова "Красный Парнас", изданного в
1922 году в Берлине. Она гласит: "Имажинизм — яркий цветок умирающего
декаданса, поэзия разрушения и неверия, его языком заговорила культура,
дошедшая до предела, до самоуничтожения".
Вот тут декаданс на месте, "умирающий декаданс", к чему Есенин по
существу не имел никакого отношения.
Прав был Юрий Тынянов, отметив "самое неубедительное родство" у Есенина
с имажинистами, которые "не были ни новы, ни самостоятельны, да и
существовали ли — неизвестно".
Весьма характерна одна есенинская надпись на книге, относящаяся ко
времени его работы над "Пугачевым": "Не было бы Есенина, не было бы и
имажинизма. Гонители хотят съесть имажинизм, но разве можно вобрать меня в
рот?"
Действительно, если бы не Есенин, о группе имажинистов вряд ли бы
сейчас и вспоминали.
И, оставляя в стороне имажинизм Шершеневича и Мариенгофа, этот
неоригинальный "цветок умирающего декаданса", вероятно, следует говорить об
имажинизме Есенина. Ведь именно на эту мысль наводит только что приведенная
надпись на книге, как, впрочем, и известное высказывание поэта в связи со
"Словом о полку Игореве": "Какая образность! Вот откуда, может быть, начало
моего имажинизма!"
"М_о_е_г_о имажинизма!"…
4
…Беседуем с Городецким об имажинизме, о статьях Есенина "Ключи
Марии", "Быт и искусство". Сергей Митрофанович, как и прежде, весьма
критически отзывается о "теоретических построениях", содержащихся в этих
работах, в том числе и о есенинской "классификации образов". Я пытаюсь
защитить статьи, привожу цитаты из них.
— Разве не точно пишет Есенин о мифическом образе? — раскрываю том с
"Бытом и искусством", читаю: — "Образ заставочный, или мифический, есть
уподобление одного предмета или явления другому:
Ветви — руки,
сердце — мышь,
солнце — лужа.
Мифический образ заключается и в уподоблении стихийных явлений
человеческим бликам.
Отсюда Даждь — бог, дающий дождь, и ветреная Геба, что
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила".
— Кстати, — прерывает меня Городецкий, — над этой строфой тютчевской
"Весенней грозы" Есенин и подтрунивал: дескать, хорошо, только почему на
русских небесах — греческая богиня Геба? Говорил, а сам улыбался…
Прошу Сергея Митрофановича рассказать об отношении Есенина к поэзии
Тютчева подробнее. Помнит он, к сожалению, немногое.
В 1915 году по приезде в Петроград Есенин несколько месяцев жил у
Городецкого. Известный писатель имел неплохую библиотеку, и молодой рязанец
ею пользовался. Державин, Пушкин, Лермонтов, Никитин — любого поэта он мог
читать в лучших изданиях. Не раз побывало в руках Есенина Полное собрание
сочинений Тютчева, выпущенное издателем Марксом как приложение к журналу
"Нива" за 1913 год. Однажды Городецкий и Есенин беседовали о поэтах прошлого
века — знатоках древней мифологии, вспоминали Тютчева, его "Весеннюю грозу".
Больше о Тютчеве не говорили…
