Когда перечитываю эти строки, — продолжает Наби Хазри, — я вижу лицо Есенина
— светлое, улыбчивое, доброе. И в стихи перешла его улыбка:
Стихи! стихи! Не очень лефте!
Простей! Простей!
Мы пили за здоровье нефти
И за гостей.
Хорошо как сказано: "за здоровье нефти".
— Прекрасно! — соглашается Шакир Керимович и добавляет: — Вот о чем еще
я думаю: один такой день, проведенный в среде рабочих, для поэта был важнее
недель, потраченных на возню, как он писал, с московской "пустозвонной
братией". Верно?
Мы с Наби Хазри киваем в знак согласия…
4
Они встретились на старой бакинской улице в конце сентября 1924 года.
По выщербленной мостовой шел напоминавший горца человек. На худощавом,
тронутом загаром лице — глубоко сидящие темные глаза, над ними — того же
цвета густые брови. Пышные усы чуть опускались по краям губ и переходили в
небольшую острую бородку. Вязаная шапочка на голове, френч с накладными
карманами, брюки, забранные от колен в шерстяные чулки, ботинки из грубой
кожи, дымящаяся трубка во рту — все это делало его не похожим на местных
жителей.
— Кто это? — тихо спросил Есенин у шагавшего рядом Чагина.
Тот не успел ответить, как странный прохожий поравнялся с ними и, вынув
изо рта трубку, слегка поклонился Чагину.
— Здравствуйте, Степан Дмитриевич! — как всегда, приветливо ответил
Чагин и протянул "горцу" руку. — Познакомьтесь, это — Сергей Есенин, поэт, из Москвы. А это Степан Дмитриевич Нефедов, или Эрьзя. Профессор. Ведет
скульптурные классы в нашей художественной школе.
— Весьма рад, — мягко произнес скульптор, вглядываясь в лицо поэта. -
Но, кажется, мы знакомы. И познакомились, помнится, году в пятнадцатом или
шестнадцатом — война шла… Не ошибаюсь?
— Да-да-да! — раздумчиво протянул Есенин и вдруг хлопнул себя по лбу: -
То-то гляжу: знаю я эти глаза и брови. Все вроде незнакомое, а глаза и брови
— знакомые! Вы ж тогда при каком-то лазарете служили, а мы с Клюевым туда
стихи читать приезжали, верно?
— Да, я помогал докторам по челюстным ранениям… Трудное было время…
Но ничего, перетерпелось… Вы в Баку впервые?
— Считайте, впервые.
— Город колоритный — и людьми, и бытом, и строениями. Помните
землепроходца Афанасия Никитина: "Бака, где огнь горит неугасимый"… Вот
хожу — всматриваюсь… Долго здесь пробудете?
— Пока не знаю, — Есенин взглянул на Чагина. — Если Петр Иваныч не
прогонит — поживу.
— Не торопитесь… Здесь есть что посмотреть…
Мимо, почти задевая, прогрохотала высокая колымага, наполненная
самодельным кирпичом… Прошли, громко разговаривая и размахивая руками,
трое нефтяников в старых замасленных комбинезонах, стуча по камням ботинками
— такими же, в каких был профессор. Их выдавали по ордерам в спецмагазинах.
— Будет время, заходите ко мне в мастерскую. Это рядом, Петр Иванович
знает.
И, простившись, Эрьзя быстро зашагал вниз по улице…
— Редкий талантище, — Чагин посмотрел вслед художнику. — Тут для Дома
Союзов горняков он делает скульптуры рабочих — диву даешься! Представляешь:
до революции в Азербайджане не было ни одного национального скульптора, не
вылеплено ни одной человеческой фигуры: ислам запрещал. И вот перед тобою -
как живой — рабочий-азербайджанец, скажем, тарталыдик. Знаешь, кто такой
тартальщик?
Есенин покачал головой.
— Это тот, кто добывает нефть с помощью специальных ведер. Нелегкое,
должен сказать, дело. Так вот, фигура: нефтяник за работой — тартанием…
Первая в мировой истории скульптура нефтяника-азербайджанца! Каково?
Впрочем, увидишь сам… Ты ж — старый знакомый…
Вскоре, проходя по Станиславской улице, Чагин предложил Есенину:
— Давай-ка заглянем к Степану Дмитриевичу. Его мастерская здесь, во
дворе института. Он и обитает тут же…
Уже войдя во двор, можно было определить: здесь живет скульптор — вдоль
стен дома на подставках возвышались человеческие фигуры в полный рост,
бюсты, головы из глины и еще какого-то неведомого материала.
Большая, с высокими потолками комната заставлена тумбами с начатыми
работами студентов, в глубине размещались произведения профессора -
скульптурные портреты Ленина, Маркса, Энгельса, фигуры рабочих-нефтяников.
— Хозяин дома? — крикнул Чагин.
— Дома, дома, — отозвался из-за перегородки Эрьзя и вышел, обтирая руки
небольшой мокрой тряпкой. — Прошу!
Есенин приблизился к скульптуре Ленина, обошел ее со всех сторон.
— Нелегко? — поэт посмотрел на скульптора.
— Весьма. Видел Владимира Ильича давно, еще в Париже. Впечатление он
произвел сильное — живой, серьезный, прямой, в споре — резкий… Но
познакомиться не довелось… Работаю по памяти… В Батуме не были?
— Нет, не был.
— Будете — посмотрите там мраморный бюст Ильича. Он в городском сквере
стоит. Правда, не все в нем получилось, как хотелось… Здесь начал новую
работу. Вот — Ленин на трибуне, отвечает на записки рабочих… Этот человек
давно меня занимает. Лет пять назад на Урале, под Екатеринбургом, дикую
скалу подыскал — вот, думаю, из чего соорудить памятник Ильичу! Очень жалею,
что не удалось…
Есенин понимающе кивал, от этого движения его мягкие, с желтоватым
оттенком волосы спадали на лоб, он изредка поправлял их рукою…
Остановившись у автопортрета скульптора, Есенин спросил Эрьзю:
