отчетливость, так, как это бывает в страстной, убежденной речи".
….ВОЛНУЯСЬ СЕРДЦЕМ И СТИХОМ*
1
…Мы сидим на веранде старой дачи в подмосковном Внукове. Михаил
Васильевич Исаковский только что прослушал мой рассказ о новом издании
Есенина и задумался, прикрыв ладонью глаза от неожиданно прорвавшегося
сквозь листву нетерпимо яркого луча солнца…
— Хорошо, что Есенина подымать стали, хорошо! Поэт удивительный,
истинно русский… — Замолкает, разглаживая лежащую на столе газету, потом
добавляет. — Лирик — редчайший, а лирика, как говорили умные люди прошлого
века, есть самое высокое проявление искусства…
— И самое трудное, — вставляю я, вспомнив строки из писаревских
"Реалистов".
— Да, и самое трудное… Рассказывают, он свое последнее стихотворение
написал кровью… Вы не знаете, это верно?
— Да, это так. Автограф — я его видел — хранится в Пушкинском доме в
Ленинграде…
— Ну вот… А ведь у него не только последнее — большинство стихов,
образно говоря, написано кровью. Может, я ошибаюсь?
Нет, он не ошибался. Исаковский говорил правду.
"Жизнь моя за песню продана" — не просто красивая фраза. За ней кровь и
нервы поэта.
Есенин не брал "творческих отпусков", не "занимался поэзией" в такие-то
дни недели и от такого-то до такого часа — она жила в его сердце постоянно.
Напряженность мысли и чувства было его естественное состояние.
— Вечно ты шатаешься, Сергей, — как-то сказал ему знакомый литератор. -
Когда же ты пишешь?
— Всегда, — последовал ответ.
Сколько раз за его спиной, ехидно подмигивая, шептали:
— Кажется, Есенин снова в кризисе…
Сколько раз завистливая бездарность хихикала исподтишка:
— Иссяк родничок-то, иссяк!
А в это время поэт просто и доверчиво делился с близким человеком:
— Если я за целый день не напишу четырех строк хороших стихов, я не
могу спать.
Встретив доброго знакомого, рассказывал:
— Зашел я раз к товарищу и застаю его за работой. Сам с утра не
умывался, в комнате беспорядок… Нет, я так не могу. Я ведь пьяный никогда
не пишу.
Так оно и было.
И прав мудрый абхазец Дмитрий Гулиа, который наставлял своего сына:
— Настоящая поэзия — как ни говори — требует светлого ума и трезвой
мысли. Никогда не верь тому, что иные болтают, например, о Есенине: будто он
хорошо писал, только будучи пьяным. Это чепуха!
Его внешняя беззаботность на людях вводила в заблуждение даже друзей.
"…Только по косвенным признакам, — вспоминал Юрий Либединский, — мы могли
судить о том, с какой серьезностью, если не сказать — с благоговением,
относился он к своему непрерывающемуся, тихому и благородному труду".
Листая его черновики, видишь, как придирчив был он к написанному. Поэт
вслушивается в музыку слов… Он как бы пробует их на вкус, на цвет, на
запах… И вот уже, кажется, все на месте, строфа отшлифована, но "подводное
течение" стихов пошло куда-то в сторону. Нет, это не годится! Росчерк пера -
и уже рождается новая строка, которая повлечет за собой другие,
действительно необходимые.
"Беспечный талант", "держится на нутре"… А этот "беспечный",
"волнуясь сердцем и стихом", некоторые строки и строфы переделывал по
нескольку раз. Загляните в черновую рукопись драматической поэмы "Пугачев" -
общее число вариантов почти вчетверо превышает окончательную редакцию. Их
немало — листов, хранящих следы настойчивого, самозабвенного труда…
И тут же — строки, набросанные без единой помарки характерным
есенинским почерком: округлые буквы, между собой не соединенные… Что же,
так, шутя, играючи, сразу и написалось? Нет, не так. Это значит,
стихотворение вынашивалось, "обкатывалось" в уме исподволь, незаметно. Оно
"бродило", "созревало", может, не день и не два, чтобы в один прекрасный
момент выплеснуться в завершенном виде на бумагу.
Работа — как течение реки подо льдом — непрестанная. Да, и разные
встречи, и выступления, и хождения по редакциям, и "дружеские попойки"… Но
главное — стихи, дело.
Потому, наверно, он по-отечески и наставлял юного товарища по перу:
— Запомни: работай, как сукин сын! До последнего издыхания работай!
Добра желаю!
Потому, наверно, и не мог он терпеть халтурщиков и скорохватов.
— Ты понимаешь, ты вот — ничего, — гневно бросал он в лицо некоему
сочинителю. — Ты что списал у меня — то хорошо. Ну, а дальше? Дальше нужно
свое показать, свое дать. А где оно у тебя? Где твоя работа? Ты же не
работаешь? Так ты — никуда! Пошел к чертям. Нечего тогда с тобой возиться.
Потому, наверно, и возмущало его, Есенина, своеволие издателей:
— Кто им позволил залезать в мою душу и хозяйничать там, как им
хочется?! Люди не понимают того, что ведь каждая буква ставится с
определенным расчетом. Прежде чем я ее напишу, я ее сто раз проверю! А
какой-то бездельник в редакции чирк карандашом — и весь мой замысел летит к
чертовой матери.
"Сто раз проверю…"
И его друг, уходя в тот декабрьский вечер — последний в жизни Есенина
вечер — из холодного номера гостиницы "Англетер", запомнил: накинув на плечи
шубу, поэт сидел у стола. Папка с бумагами была раскрыта. Есенин
просматривал рукописи… Есенин работал…
2
Фотография 1924 года. Стол, накрытый белой скатертью. На подносе -
