Однажды тихим, безоблачным вечером в конце апреля Снусмумрик забрался так далеко на север, что на этой северной стороне еще виднелись пятна снега. Целый день брел он по невозделанным полям и все время слышал, как кричат у него над головой перелетные птицы.
Они тоже возвращались домой с юга.
Идти было легко, потому что рюкзак за спиной был все равно что пуст, и ничто на свете не огорчало Снусмумрика. Он был доволен лесом, и погодой, и самим собой. День завтрашний и день вчерашний были одинаково далеки от него, а сейчас ярко-багровое солнце светило меж березами, да и воздух был свеж и ласков.
«Этот вечер создан для песни, — подумал Снусмумрик. — Для новой песни, в которой затаилось бы немного ожидания, чуть побольше весенней грусти, а под конец — одно лишь непреодолимое восхищение тем, что можно бродить по свету и быть одному — в полном ладу с самим собой».
Мелодия этой песни многие дни хранилась у него в голове, под шляпой, но еще не осмелилась по-настоящему вырваться оттуда. Она должна была еще немножко созреть и стать такой веселой и убедительной, чтобы стоило ему только приложить гармошку к губам, как все звуки тотчас же попрыгали бы на свои места.
Извлеки он их до времени, может статься, они бы, заупрямившись, подарили ему лишь наполовину хорошую песню.
Или же он самоутратил бы интерес к этой мелодии и никогда больше не смог создать настоящую песню. Мелодии — серьезное дело, если ждешь от них и радости, и печали.
Но сегодня вечером Снусмумрик был уверенным в своей песне. Она существовала, она была все равно что закончена — и она должна стать лучше, чем любая когда-либо сочиненная им песня.
А вернувшись в Долину муми-троллей, он, сидя на перилах моста над рекой, сыграет свою песенку, а Муми-тролль тотчас скажет, что она хороша. Она — ужасно хороша.
Снусмумрик остановился на поросшей мхом кочке, и им овладело легкое недовольство. Да, Муми-тролль, который ждет его и так ужасно по нему тоскует… Который сидит там дома и ждет его, восхищается им и говорит: «Конечно, ты вольная птица. Совершенно ясно, что тебе надо уйти.
И в то же время глаза Муми-тролля чернеют от разочарования и беспомощной тоски.
— Ой-ой! — сказал Снусмумрик, продолжая идти. — Ой-ой! Он такой чувствительный, этот тролль. Не стану о нем думать. Он хороший тролль, но именно сейчас не стану о нем думать. Сегодня вечером — наедине с моей мелодией, а сегодня вечером еще не завтра.
Вскоре Снусмумрику удалось совершенно забыть Муми-тролля. Он вынюхивал удобное местечко для лагеря, а услыхав чуть подальше в лесу журчание ручья, тотчас направился туда.
Последний красный луч солнца уже угас меж стволами, и медленно наступили голубоватые весенние сумерки. Весь лес был голубым, а березы, словно белые столбы, отступали все дальше и дальше в сумерки.
Хороший был этот ручей!
Прозрачный, с коричневатой водой, перепрыгивал он через кучи прошлогодней листвы и сквозь оставшиеся от зимы ледяные туннели. Он извивался средь мшистых бережков и бросался стремглав в маленький водопад с белым песчаным дном. Иногда он, словно комар, пел бодрую веселую песенку, а иногда притворялся, будто он большой и грозный ручей, и тогда слегка полоскал горло булькающей талой снежной водой и смеялся над всем на свете.
Снусмумрик, стоя в мокром мшанике, прислушивался.
«Ручей должен попасть в мою песню, — думал он. — Быть может, как припев».
В тот же миг на плотине оторвался какой-то расшатавшийся камень, и к мелодии воды прибавились басовые нотки.
— Неплохо! — восхищенно произнес Снусмумрик. — Именно так и должна звучать песня. В совершенно новой тональности… Только так. А не подарить ли мне ручью его совершенно собственную, личную песню?
Вытащив старую кастрюлю, он наполнил ее водой из водопада. А потом отправился в ельник — поискать хворост для костра.
Лес был мокрый от таявшего снега и весеннего дождя. Снусмумрику пришлось долго блуждать в дремучем буреломе, чтобы найти сухие ветки. Он протянул лапку, и вот тут кто-то, громко вскрикнув, метнулся мимо него под елями, еще долго вскрикивая в лесной чаще.
— Да-да, — сказал самому себе Снусмумрик. — Ползучки и всякие мелкие твари таятся под каждым кустом. Это чувствуется. Удивительно, что все они такие нервные. Чем они меньше, тем шустрее.
Он вытащил из вязанки сухой пенек, несколько веточек и спокойно сложил лагерный костер в извилине ручья. Огонь тотчас же загорелся: ведь Снусмумрик привык сам себе готовить обед. Он никогда не готовил обеда кому-нибудь другому, если его не вынуждали к этому, а об обедах других он не очень-то и беспокоился. Ведь все упрямо болтают, пока едят.
И еще у них слабость к столам и стульям, а в самом худшем случае они пользуются салфетками!
Он даже слышал о некоем хемуле, который переодевался к обеду, но это, верно, была клевета.
Снусмумрик с отсутствующим видом съел свой скудный суп, меж тем как взгляд его отдыхал на мшистых зеленых покровах под березками.
