Весенняя пора полностью

Из разговоров матери с Капой Никита узнал следующее. Никуша Сыгаев прискакал из управы с оглушающей вестью — город с боем заняли прибывшие на пароходах неисчислимые большевистские войска. Командир этих войск издал приказ, чтобы крупные богачи города и деревень сдали все свое имущество, иначе им грозит расстрел. На другой же день красные отряды разъехались по улусам. Не сегодня-завтра прибудут в Нагыл забирать имущество у богачей. Хозяева спешно куда-то повезли все свои ценные вещи. Судов и Анчик уехали неизвестно куда. Сама Пелагея Сыгаева сразу заболела. Никуша Сыгаев и Судов вызвали мужа Капы из избы и долго переговаривались с ним. По словам Капы, находившейся тогда в хотоне, Никуша говорил: «Упрячем только ценные ящики, а сами будем ждать. Мы ведь чэры[7], мы против царя были». А Судов возражал: «Большевики победили чэров, они ненавидят их еще больше, чем бывших царских князей, и потому они нас расстреляют. Оставим лучше стариков и детей, а сами с женами убежим». Потом они ушли. А Никуша все кричал: «Я чэр! Я останусь!»

— А! Эсер! — догадался наконец Никита.

— Вот, вот, так!

Мимо окна промелькнула дуга городской упряжки. Никита высунулся и увидел спины выезжавших за ворота Никуши с женой.

— Удирает и другой «чэр»! — засмеялся Никита.

— Милая Анчик иной раз все-таки жалела меня…

— До покрова!

— Да, — подтвердила Капа, не поняв иронии. — Выкупаться бы мне хоть разок в моей светлой Талбе, а там и… — Капа закрыла лицо руками и тихо опустила голову.

Никита подбежал к ней и, смущенно потирая ладони, повторял одно и то же:

— Не надо, не надо, не надо!

Ему захотелось обнять Капу и плакать вместе с ней.

— Вы идите по западной дороге, — проговорила наконец Капа, выпрямившись и утирая глаза. — Эта дорога хоть немного и длиннее, зато там нет болот и… и… вы скоро увидите нашу прекрасную Талбу.

— Да, пойдем по западной, — тихо согласилась Федосья. — Скорей увидим свою Талбу, пройдем через Дулгалах. Может, теперь наша земля и вправду будет нашей… Пойдем, Никитушка!

— Пошли! — воскликнул Никита. — Мы раньше всех сообщим в наслеге о победе наших…

— Тише, ты…

Но Никиты уже не было в избе. Федосья перекинула через плечо мешок, сшитый из старенькой скатерти, подаренной кем-то. Здесь было все, что она собрала, — фунтов десять масла, старая мужская рубаха, несколько мотков ниток, восемь иголок и ситцевая косынка.

Когда они проходили через двор, у самого уха Никиты просвистел брошенный кем-то черепок. Не задев мальчика, он ударился о забор и отскочил в сторону. Никита обернулся и увидел сыгаевского Васю. Он стоял на крыше амбара и уже замахнулся для второго броска.

Никита юркнул под крышу какого-то сарая. Здесь валялись кирпичи и, прислоненный к стене, стоял огромный жернов.

— Словно в собак, — сказала Федосья.

Второй черепок, брошенный Васей, едва не задел ее.

Никита поднял кирпич, разбил его о жернов и, схватив несколько осколков, выскочил из сарая. Одним из них он запустил в Васю. Тот покачнулся и схватился за бедро. Федосья в ужасе вскрикнула и подбежала к сыну. Прежде чем она успела схватить Никиту, он запустил в своего противника еще одним осколком, но на этот раз Вася пригнулся, и кирпич пролетел над его головой.

Никита ловко вырвался из рук матери, подбежал к лестнице, приставленной к амбару, и, быстро поднимаясь по ней, заорал во все горло:

— Наши в городе побили ваших! Сейчас получишь у меня, буржак проклятый!

— Ой, беда, беда! — сокрушалась Федосья.

Она все-таки стащила Никиту с лестницы и поволокла его за ворота.

Радость возвращения в родные края может понять только тот, кто хоть раз покидал их. Счастье ценишь, лишь упустив его, здоровье — когда заболеешь, молодость — состарившись, друга — поссорившись с ним.

Никита давно, чуть ли не с первого дня, затосковал по Талбе. Он видел перед собой ее прозрачные воды, ее зеленые бархатные берега. И дно, будто выложенное пестрой галькой. И цепи высоких гор, упирающиеся в небеса. И волнующийся многоцветными травами покос Киэлимэ. И тихий Дулгалах, который Никита не переставал считать своим. Он тосковал по глубоким озерам и богатым лесам. Он тосковал по своим веселым, никогда не унывающим и трудолюбивым соседям, тосковал по своей семье, где радушно делили на всех одну оладью или кусочек случайно раздобытого сахара. И тоска эта усиливалась с каждым днем.