Весенняя пора полностью

— Дорогой товарищ Никита Ляглярин! Совет твоих друзей постановил, что ты будешь учиться в Якутском педагогическом техникуме. Все! Собирайся! А пока садись сзади.

Оказалось, что перед отъездом в Москву Бобров решил побывать в Талбинском наслеге, или, как он говорил, «выкупаться в Талбе-реке, попрощаться с друзьями, поохотиться, а заодно и забрать в город Никиту, прежде чем он успеет жениться».

Не чувствуя земли под ногами, бежал ликующий Никита от Кирилловых к себе.

— Здолово, Никита! — крикнул ему пятилетний сын Эрдэлира, просунув круглую головку меж колышков изгороди у новой юрты Гавриша Тукова, который усыновил мальчика.

— Здорово, Дмитрий Дмитриевич! — ответил Никита общему любимцу. — Я в город еду…

— Холосо! Гостинцев пливези!..

И Никита побежал дальше.

Еще издали он услышал доносящийся из юрты Федота Харлампьева чей-то гневный голос.

Когда Никита поравнялся с юртой, он узнал голос Федора Ковшова, который взбешенно кричал на кого-то по-русски.

— «Так ли исполняешь ты свою должность и господскую волю? — услышал Никита. — Я тебя, старого пса, пошлю свиней пасти за утайку правды и потворство молодому человеку. С получением сего, приказываю тебе немедленно…»

Никита подбежал ближе и заглянул в открытое окошко. Ковшов был один. Лицо его пылало негодованием. В одной руке он держал раскрытой свою неизменную «Капитанскую дочку», а указательным пальцем другой свирепо грозил кому-то.

Никита не выдержал и расхохотался. Старик вздрогнул, потоптался на месте, и, наконец, лицо его тоже расплылось в улыбке.

— А, здравствуй, Никита Егорович! Заходи, поговорим!

Он усадил гостя на табурет, повертелся вокруг, потом присел рядом и загремел:

— Ну, рассказывай, что нового!

— Да вот скоро в город еду.

— Что? — Федор вскочил как ошпаренный. — Что ты сказал?!

— В город, говорю, учиться. Тут ведь вместе с Кирилловым Бобров приехал. С ним и поеду.

— Так что же ты до сих пор молчал! — воскликнул Ковшов плачущим голосом и даже затопал от досады ногами. — Чего же ты молчал! Вот беда… Коня отпустил только что… Где они? У Кирилловых? Фу ты!.. — Он стремительно бросился к двери и уже со двора, не оглядываясь, добавил: — И я, пожалуй, с вами поеду… Тоже поеду в город.

— Зачем? Ты же недавно… — крикнул Никита, выбегая за ним.

Старик, уже пересекая двор, раздраженно махнул рукой:

— Хоть напоследок людей и земли посмотреть…

Целую неделю разъезжал Бобров по наслегу. Навещал друзей, охотился, купался в прекрасной Талбе. Побывал он и в новой школе, порадовался редким картофельным огородикам, с грустью посетил могилу Эрдэлира и место, где Лука Губастый расстреливал ревкомовцев.

За несколько верст провожали талбинцы трех всадников, уезжавших в город.

— Береги себя, сынок, — шептала Федосья дрожащим голосом. — Вот так и будете улетать от меня один за другим…

Она крепко обняла Никиту, прильнула щекой к его уже не по-юношески широкой груди, потом быстро отстранилась и слегка подтолкнула сына ладонями в сторону Боброва:

— Береги, Виктор, птенчика моего…

— До свиданья, Федосья, будь здорова, — ответил Бобров и протянул ей руку.

Среди босоногой детворы, воробышками облепившей изгородь, долго еще виднелась худенькая фигурка Федосьи, то и дело торопливо поправлявшей свои седеющие непокорные волосы…

— Что мне сказала твоя мать? — задумчиво спросил Бобров, поравнявшись с Никитой.

— «Береги, говорит, моего…» — Голос у Никиты вдруг дрогнул и осекся. — Говорит… — и он низко нагнулся, будто поправляя стремя с другой стороны.

— Понятно, — тихо сказал Бобров. Потом он придержал коня и крикнул Ковшову: — Эй, старина, ты-то чего приуныл? Спел бы!..

раздалась позади громкая песня.

Перед Никитой будто впервые открывались огромные озера, голубые воды которых терялись где-то на горизонте, бескрайняя тайга, обильные луга, обширные равнины. Всего этого он, казалось, раньше не замечал, а если и видел, то иным, прежним, не таким.

Стояла ясная, сухая осень. Солнце светило так ярко, что казалось будто на небе слегка подтаивало. Вся природа оделась в богатый разноцветный убор. На холмах резвилась детвора. Женщины в пестрых ситцевых платьях, с раскрасневшимися добродушными лицами спешили на работу. Они проходили с подойниками, с серпами, с граблями и смеялись без всякого видимого повода.

Отовсюду слышался веселый перестук молотков, бойко шуршали пилы, озорно топотали топоры.

Вдоль тракта, на отлогих пригорках, люди поднимали целину, корчевали пни на дымных расчистках, возили навоз.

Еще не было машин на просторах Якутии. Все та же вековая соха, простейший рычаг — дубина, лопата да топор. Но сами люди будто обновились, будто выкупались только что в чистой речке или сбросили с плеч тяжелую ношу. Все были приветливо озабочены и радостно возбуждены. Если прежнего крестьянина-якута не особенно трогало происходившее за пределами его наслега и доходившие оттуда вести воспринимались только как занимательная сказка, то сейчас он уже духовно сроднился со всей советской родиной, со всеми советскими народами.

Люди как будто стали и ростом выше и лицом добрее.