Я хотел было начать врать, но понял, что это бесполезно, – жена все поняла. Она была умная женщина, и этого случая ей было достаточно, чтобы связать в единую цепь все мои странности. Я смотрел в ее прекрасные глаза и видел, как в них, будто кадры видео на перемотке, мелькают картины нашей совместной жизни. В долю секунды мимо меня пронеслась панорама ее удивлений. Вот она впервые натыкается на чемодан с разными вещами. Вот она, проснувшись как-то душной летней ночью, не находит меня рядом и видит из окна, как я сжигаю дорогие, фирменные вещи на дачном участке; вот подслушала мой бред во сне. И вот, наконец, она поняла, как тяжело и неизлечимо я болен, и безумно испугалась. Она рыдала так, что мне пришлось вызвать врача, который сделал ей успокоительный укол. Разумеется, вскоре мы развелись. Следует признать, что моя жена поступила благородно, не сказав никому ни слова о моих отклонениях, хотя запросто могла бы этим не только испортить всю мою карьеру, но и поломать жизнь, упрятав в психушку. Картина умерла в тот же день, когда жена ее обнаружила. Я перестал ощущать ее тепло, она остыла, стала ледяной, словно труп. Понимаю, это было жестоко по отношению к семье жены, но мне пришлось избавиться от картины побыстрее, хотя одному богу известно, как я при этом страдал. Обливаясь слезами, я сжег ее на кухне над плитой. Это стало последней каплей, убившей нашу любовь. Но если бы я не уничтожил эту вещь, она бы нашла способ рано или поздно поквитаться со мной. Они не дураки и не позволяют никому высасывать свою энергию безнаказанно. А тут я выпил все до дна, вылизал со стенки последние капли, словно похмеляющийся с утра алкоголик. Когда я пытался объяснить это жене, она смотрела на меня красными от слез глазами и курила, курила сигареты. Одну за другой, целую пачку подряд. Она искренне не понимала, почему я валяюсь у ее ног, бьюсь в истерике и отказываюсь вернуть картинку обратно ее родителям. Но в конце концов она сдалась, но назначила слишком дорогую цену за эту услугу. Отныне я могу встречаться с сыном только с ее разрешения.
«Марат, ты серьезно болен, – сказала она напоследок. – Ты погряз в мире вещей, они засосали тебя пылесосами Philips, переехали «Мерседесами» и «Кадиллаками», вспороли живот металлическими «золингерами». Отныне время твоей жизни отсчитывается золотыми ролексами. Твои дни сочтены, если ты не прекратишь эту погоню за барахлом. В ином случае, однажды ты сам превратишься в блестящего болванчика с фирменной биркой на шее».
Согласно договору она не дает мне видеть сына, когда я хочу, поскольку боится дурного влияния. Но зато раз в месяц я чувствую себя счастливым папашей, гуляя с Артуром по магазинам и покупая ему все, что только пожелает. Увы, все это – моя «большая иллюзия отцовства». Эти чудесные детские вещи – игрушки, компьютеры, мопеды – навсегда остаются пылиться у меня. Жена под страхом того, что не разрешит мне больше видеть малыша, запретила делать ему подарки, и теперь один из моих коттеджей похож на Диснейленд. Могила для игрушек, которыми никто и никогда не играет. Но даже осознание того, что я навсегда потерял семью, не могло угнетать меня больше, чем то, что картина больного ребенка не стала для меня Вечной. А ведь я был в этом практически уверен. Таким образом, в тот злополучный день все мои надежды были раздавлены в один миг».
Марат стал серого цвета, настолько тяжело ему давались эти воспоминания. Но в то же время этот монолог принес ему облегчение – ведь до меня он не мог поделиться этим даже с ближайшими родственниками. Теперь же мы, как два носителя СПИДа, могли обсуждать свою болезнь в мельчайших подробностях. И в тот момент, когда он замолчал и изможденный, словно после рвоты, выворачивающей наизнанку внутренности, прилег головой ко мне на колени, я поняла, что, кроме нас двоих, в этом мире не было больше никого. Только мы и вещи.
