– «Сучьи войны» тогда действительно были, – вздыхаю. – Верю. На войну многие зеки и из лагерей шли, по штрафбатам, добровольцами. Ворье в том числе. Их брали как социально близких. А по их собственным понятиям с советской властью сотрудничать нельзя было, даже против фашиста воевать. Вот этих вот фронтовиков, которых после войны в лагеря вернули, «правильные воры» и считали «суками». Резали друг друга реально страшно. А в то, что сценарий говно, хоть и не читал – тоже верю. Вот даже не углубляясь. Других у нас не бывает почему-то. Может, как раз потому, что у нас на дворе такие вот времена?
Дождь, немного отдохнув, зарядил по новой. Незаметно вроде бы. Но вполне ощутимо. По-прежнему такой мелкий, что фактически неотличим от влажного воздуха: не дождь, морось какая-то.
Но уверенно сбивается в мелкие струйки.
Заползает за воротник плаща.
Шуршит.
Обижается горькой, осенней, сиротской обидой.
Захлебывается.
Нищий, кладбищенский дождь…
Надо было, конечно, шляпу просто надеть. Или хотя бы кепку.
А то зонтик раскрывать лень, но, похоже, все же придется…
– Ты не промокнешь? – интересуюсь у красы и гордости российского развлекательного кино и телевидения.
Она вяло отмахивается:
– Уже.
На кладбище я, разумеется, не поехал.
Надо было, конечно.
Просто чисто физически не смог.
Увы.
Несмотря на то, что нас со Стасом по привычке считали старыми друзьями, чуть ли не самыми близкими. И мое отсутствие в каменномордом ряду скучных мужиков в казенных темных костюмах и теток в кокетливых, несмотря на повод, черных платьях у темной прямоугольной дырки в рыжей липкой глине могут неправильно расценить.
Разговоры разные пойдут. В том числе, кстати, и не самые хорошие.
Да и хрен с ним, плевать.
Как-нибудь да переживу.
В конце концов, когда меня это волновало?!
Или… или я себе снова вру?
И волновало всегда?
Любой человек нашего дурного цеха – в некотором роде эксгибиционист.
Хотелось бы все же надеяться, что хотя бы я этого избежал…
Как только ноги вынесли меня из церковной ограды – они меня, что естественно, понесли сразу в кабак.
Традиция у нас, у русских, такая.
Не по соседству, разумеется.
Я не настолько самонадеян, чтоб считать себя умнее других: сейчас и еще кто-нибудь наверняка с церемонии-то сбежит.
Не хотелось бы встречаться, ни к чему это все сейчас.
Ни к чему…
Коротко задумался, куда ехать: ну уж совершенно точно не на Зубовский и, тем более, не в Останкино.
И на Ямском поле тоже делать особенно нечего.
В результате, как и задумывал, еще когда тоскливо смолили сигареты с вдовой покойного друга, вызвал такси.
Через Яндекс.
На Мясницкую.
В знакомый ирландский паб.
В общем, тоже ничего особенного, честно так говоря. Кухня – так и вовсе говно говном.
Но зато место, что называется, проходное и не тусовочное.
Не на потоке.
И никто не будет коситься на предмет «а что это за мужик тут в одиночестве пьет?». Ну пьет и пьет. Может, ждет кого. Скучно ему.
А может, просто душа просит.
Вот как у меня сейчас, например…
Когда вылезал из такси, дождь уже перестал напоминать мелкую злую морось: дождь как дождь.
Прямой такой.
Честный.
Осенний.
Обычный.
Московский.
Как до пандемии последней.
Вот только холодный, сука…
Машу рукой хрупкой, наглухо забитой татухами официантке:
– Шнапс есть какой?
Она присматривается.
Мало ли кто здесь, типа, ходит.
Особенно в такую погоду.
Потом лениво кивает.
– Ну, – прищуриваюсь, – тащи тогда грамм сразу триста, яблочного. Чо мелочиться-то? Из стаутов что-то есть?
Официантка молча поднимает вверх большой палец – мол, все правильно, все по погоде, – я принят в тайное братство.
Задумывается.
Потом еще раз кивает.
Но уже не лениво, а заинтересованно.
Неслучайный я ибо, с ее точки зрения, человек.
Типа, почти свой.
Можно гордиться, кстати.
– «Ойстерс» совсем свежий, только привезли и кегу открыли, – а голос у девочки правильный.
С хрипотцой.
– Тащи, – соглашаюсь. – Но сначала все-таки шнапсу. Можно даже не очень холодного. А то я, сука, промок…
Материализовалась она моментально.
Со шнапсом.
И с блюдцем, полным тонкими лепестками кислого даже на вид крепкого зеленого яблока.
Все как мы любим.
Хотя я и не просил.
Я ж говорю – правильная девочка.
– Вам, – спрашивает, – налить?
– Да нет, – улыбаюсь в ответ, – не стоит. Я лучше сам. По-стариковски.
Она только фыркает, понимая, что я кокетничаю.
И удаляется, демонстративно играя бедрами, обтянутыми узкой клетчатой служебной юбкой.
Ай, думаю.
Беда…
Первая рюмка прошла – будто в сухую землю. Только что не зашипела.
Бросил в рот тонкий лепесток зеленого яблока.
Эх, Стас, Стас…
Внезапно мучительно захотелось курить.
Слава богу, там, на выходе, над крыльцом козырек есть. А то дождь, кажется, опять все сильнее и сильней.
И ветер сырой, порывистый, под пиджак не просто забирается: он там живет, скотина.
Хлопнул вторую рюмку на всякий случай.
Взял сигареты со стола.
Вышел на это самое крыльцо.
Прикурил.
Поморщился, осознав, что козырек – это, конечно, хорошо, но только не когда порывами ветра эту холодную, мокрую взвесь тебе швыряет прямо в лицо.
И это куда неприятней, чем просто осенний дождь.