– Ну-ка, сынок, принеси и мне того же самого, – Борис Петрович явно не мог успокоиться. – Только кофе не надо. Лучше лимончик порежь да чайку свежего завари. Да покрепче! Такого, чтоб почти как чифирь, господи меня прости! Почти! Чтоб язык почти что вязал! Но вот только вообще ни разу не чифирь…
Официант, может, и удивился. Но только дисциплинированно кивнул, спросил:
– «Купеческий»?
И, получив ответный кивок, исчез исполнять.
Куратор коротко потер суховатые старческие ладони.
Успокоился.
Погасил холодное пламя в глазах, пожевал малокровную, бледную почти до синюшности нижнюю губу. Кивнул каким-то своим мыслям: Стас догадывался, каким именно, но наверняка знать этого совершенно точно не хотел…
Фыркнул – судя по всему, этим же мыслям.
Или каким другим.
Снова покачал головой.
Глянул выжидательно.
– Понимаю, что пока не по твоему чину вопрос, – вздыхает. – И, если не порадуешь старика, не обижусь. В нашем деле нельзя требовать от человека невозможного, это не я сказал. Вот только с моей стороны тут возможностей даже меньше, чем у тебя. Поэтому, ежели добудешь что доказательное насчет того, что эта сучка не инициативничала, а выполняла волю своего начальника – проси, что хочешь. Звезду с неба не гарантирую, да она тебе и не нужна, я так думаю, господи меня прости. А вот все остальное…
Отхлебнул из поставленного перед ним явившимся (и тут же исчезнувшим в никуда) официантом стакана жгучего старого коньяка.
Вздохнул.
– В общем, сам понимаешь…
Стас пожал плечами.
– Тут нет ничего сложного. Все знают, что она спит со своим шефом. И мечтает занять место его непутевой жены…
Борис Петрович поморщился. Уверенными движениями забил новую папиросную гильзу.
Закурил.
По кафе заскользил кольцами ароматный сиреневый дымок. Стас все время порывался и все время стеснялся спросить рецепт табачной смеси куратора, это было реально круто. Впрочем, зависть – плохое чувство.
В отличие от ненависти.
Особенно ежели в мелочах…
– Это не аргумент, Станислав Игоревич, – вздохнул куратор. – Мало ли, кто с кем спит. Сама по себе эта стерва никому, сам понимаешь, не интересна. Наверх с этим не пойдешь. В крайнем случае он ее просто сдаст, как пустую посуду. Он – трус и слабак, а трусы – существа крайне опасные и изначально предрасположенные к предательству. Нам нужна куда более весомая аргументация. И весьма…
Ишь ты, подумал Стас, постаравшись, чтобы это никак не отразилось на его лице.
«Нам».
Когда Борис Петрович ушел, Стас еще долго сидел напротив пустой теперь стены, курил и разглядывал пустой граненый стакан в массивном подстаканнике.
Долго разглядывал.
Очень долго.
Дырку чуть взглядом не провертел, пока этот пустой тяжелый стакан не унес все тот же бесшумный и молниеносный официант. И так же бесшумно и молниеносно не принес новый, но уже далеко не граненый и совсем не пустой.
С вискарем, хоть он и не заказывал.
Психолог, твою мать.
А, впрочем, почему бы и нет…
Виски в такую погоду как бы соответствует окружающей среде не только в смысле настроенческом, но даже и чисто визуально. Особенно если со льдом: капли конденсата сбегают вниз по толстостенному стакану так же меланхолично, как и капли дождя – по грустному оконному стеклу.
Итак.
У нас рисуется реальный шанс изменить свое будущее. Правда, для этого в очередной раз придется кое-кого предать, но это уже дело почти привычное. К тому же не он, Стас, первый начал. Его, в конце концов, кинули все, включая дружка Глеба и «учителя» Деда. Они просто от него отвернулись – как раз тогда, когда ему было особенно, отчаянно тяжело.
Так что он никого тут и не «предает». А всего лишь оплачивает уже давно выставленные счета…
Стас отхлебнул и, наконец-то выдохнув, неспешно огляделся.
Тишина.
Полумрак.
Но люди все-таки есть.
Вон, в углу, допустим, целеустремленно накачиваются водкой двое дальних знакомых: известный «пишущий» журналюга и его, как все прекрасно знают «на рынке», старинный приятель из администрации. Оба, кстати, с точки зрения как самого Стаса, так и его нынешнего куратора, существа абсолютно никчемные и бессмысленные.
Нет, они не то чтобы «выбыли из гонки». Они в ней и не участвовали. Что называется – даже «заявки» не подавали.
Пусть и по разным причинам…
Особенно было обидно именно за коллегу. Неизвестно почему – абсолютно ведь чужой человек! – но все равно отчего-то особенно обидно. Блестящий аналитик, у которого половина «телевизора», не стесняясь, отчаянно воровала идеи, темы и сюжеты, выдавая их потом за свои – а он на сей предмет даже и не заморачивался.
И вовсе не потому, что ничего в данном увлекательном занятии не понимал.
Просто его все устраивало.
С деньгами у него все было, в общем, вроде и без того достаточно ровно: не миллиардер, конечно, но на жизнь вполне хватало. Даже и без не самых высоких, скажем честно, авторских гонораров.
«Старая московская семья», чего уж там говорить.
Мажор.
Типа того же Глеба.
Не мы, сюда «понаехавшие» и оттого отчаянно цепляющиеся за каждый предоставляемый шанс. Белая, мать ее, кость…