– Ну, я об этом-то и говорю, в общем, – соглашаюсь. – Нельзя ничего делать, ни хорошего, ни плохого «ради цели», если сама цель отсутствует как таковая. Совсем другой ракурс, извини. А причленить – да. Причленил. Не сказать что запал, но, видимо, что-то в душе скребет, скрывать не буду. Не в этом, в общем-то, суть.
Дед серьезно кивает.
– Я понял.
Да ни черта ты, думаю, не понял, скотина старая. Только душу, как всегда, зачем-то наглухо разбередил…
– За эпоху, не чокаясь? – хмыкаю, поднимая лафитник.
Кирилл Дмитриевич хмурится.
– Ну, – тянет, – не упрощай. И не говори красиво, просил же уже столько раз. Не в телевизоре, чай…
Я только вздыхаю.
Ну вот.
Дед у нас, конечно, тот еще записной дуэлянт, и на кулачках подраться любит, я знаю, да и в словесной битве тоже. Только расслабишься – тут же сразу удар.
– А за упокой души, – снова хмурится Дед, – пить пока не время. Она еще не до конца умерла, эта тварь. В смысле эта эпоха подлая. И ее еще дождями холодными как следует не обмыли. Дело не в этом. Дело всего лишь в том, что в этом провинциальном кафешантане сейчас бессмысленно танцевать любой задорный канкан. Вот и все.
Я задумываюсь.
– А в этом твоем будущем, – поднимаю на него изрядно пьяный глаз, – какие наши навыки могут сгодиться? И вообще. Мы там точно будем не нужны?
Дед дробно смеется. Очень, кстати, по-молодому.
И как-то уж слишком зло.
– А я не знаю, – из его глаз смотрят на меня скачущие злющие, но оттого не менее задорные чертенята, – каким будет это будущее, где нам есть или нет места. И никто не знает. Будь он хоть семи пядей во лбу и десяти университетских образований, согласно честно заслуженным дипломам. Потому как сейчас во всем мире нет пока опыта, к которому можно было бы мысль свою беспокойную отослать. Может быть – так. А может, совсем даже и по-другому. Может, все будет почти так же внешне, как сейчас, но внутренне кардинально иначе. Может, вообще невозможно это будущее даже представить себе сейчас. Это, Глеб, все, поверь мне, неважно. Это все равно будет еще очень нескоро. И этого будущего я, несмотря на весь свой исторический оптимизм, даже пока не жду. Нет смысла осенью рассуждать о грядущей весне, это глупо. Все, что нам надо – это хотя бы просто дожить до настоящей зимы…
О как!
Красиво.
Но немного заумно.
– Когда мы все умрем?
Дед жмет плечами.
– Ты слышал, чтобы кто-нибудь избежал этой участи? Тут не то важно, что мы все когда-то умрем. Это и так понятно. Важно, как мы это сделаем и как доживем до этого волнующего момента. Японцы, кстати, вообще не считают важным, как человек живет. Для них по-настоящему важно только то, как он умирает. Самураи, хули с них взять-то, черти косоглазые. Но не они одни так думали, у них очень забавные предшественники: те же этруски в древности, да и Египет, колыбель цивилизации, можно сказать. Есть еще и альтернативный вариант – например, большая война. Например, на Ближнем Востоке или даже на Украине. Это, поверь, неважно. С предсказуемым результатом – мы победим, мы всегда во всех войнах побеждаем. Вопрос времени и цены. Ну и того, что победить будет мало. Мы все равно, даже победив, не знаем, каким будет этот мир.
Меня передергивает.
– Знаешь, – мотаю головой, – что-то меня в твоих словах не утешает ни фига. Я вообще вот ни разу не самурай.
Кирилл неожиданно ржет.
Пьяненько так.
До слез.
– Знаешь, – всхлипывает, – как великий кукольник Сергей Образцов отвечал в анкетах на вопрос «сочувствуете ли вы советской власти» в двадцатых годах прекрасного двадцатого столетия? Это был в те времена вполне конкретный вопрос, кстати. Вся интеллигенция относилась либо к «сочувствующим», либо к «контрреволюционным». Но в остальном времена тогда еще, в культурном плане, были достаточно вегетарианские. Знаешь?
Я икаю. Нет, не знаю, разумеется. Не интересовался. Может, конечно, и напрасно – любопытная, в общем, эпоха.
Но пока было несколько не до того.
– И? – выгибаю бровь домиком.
– «Очень сочувствую», – отвечал на вопрос в анкете этот, сука, великий кукольник, – успокоившись, вздыхает Кирилл Дмитриевич. – Очень. Сука. Сочувствую. Но помочь ничем не могу…
Я было снова потянулся к бутылке – отвлек телефонный звонок.
Глянул на экран.
Главный.
Ни фига себе.
И не отвечать нельзя, по вполне понятным всем присутствующим причинам. Я показываю Деду определившийся номер. Он медленно поднимает брови вверх. Но потом спокойно кивает, я принимаю вызов.
– Да, – говорю чуть заплетающимся, конечно, языком. – Слушаю, товарищ начальник. Я весь внимание.
В трубке сдержанно хмыкают.
– Ты же вроде собирался уже сегодня не пить? Хотя не сторож я тебе, да и ты мне не брат. Надеюсь, хотя бы с Кириллом бухаешь?
Дед отбирает у меня трубку. Включает громкую связь.
– Не со мной, а у меня – это во-первых, Жендос. А во-вторых, бухаем мы каждый вполне самостоятельно и автономно. Это, прости, поколенческое, по-другому тупо никак.
Главный всхохатывает.