Кажется, попадать в различного рода подвалы этого мира становится для меня традицией. И вряд ли ее можно назвать хорошей.
— Как ты, Сергей? — спросил я Шереметьева.
— Голова трещит, как с тяжелого похмелья. Воды бы.
Я обвел взглядом помещение. Воды нигде не было.
— Пить! — прохрипел Сильвестрыч.
Я с трудом поднялся на ноги и попытался дойти до двери, чтобы постучать и потребовать воды. Однако, чтобы добраться до двери мне не хватило буквально пары метров цепи, которой я был прикован к стене за щиколотку. Я зарычал от бессилия. Хотя это я себе польстил. Мой рык больше смахивал на стон. Да, да тот самый, который «у нас песней зовется», когда стонешь в бессильной ярости.
Но, о чудо, меня будто кто-то услышал с той стороны, и подвальная дверь распахнулась. В проеме стоял все тот же барон Ландорф.
— Барон, что это все значит!
— Ничего особенного, Андрей Борисович! Кроме того, что вы будете преданы суду. Вы и прапорщик Шереметьев.
— Какому суду! За что? — это уже Сергей нашел в себе силы подать голос.
— Какому, а точнее, чьему суду, вы скоро узнаете. А за что, по-моему, и так ясно. Мало, того, что вы якшаетесь с представителем другого рода, заметьте заведомо, более низкого по уровню развития, так вы это делаете в то время как царь-император и вся Русь-матушка ведет с ними тяжелую войну.
Я поймал себя на мысли, что слушать разглагольствования остзейского барона с немецкой фамилией и акцентом о Руси-матушке, при других обстоятельствах было бы даже забавно. Но я никак не мог понять, что хочет от нас барон. Судя по всему, Шереметьев тоже.
— С кем это? — спросил он.
— Вот с этой скотиной! — презрительно сплюнул барон в сторону Олега Сельвестрыча.
— Позвольте, барон, но Олег Сельвестрыч такой же подданный нашего государя, как и мы с вами! — я почти натурально удивился, хотя внутренне был готов именно к такому ответу.
— Ну это недоразумение, которое мы скоро исправим, причем во всей Империи разом — пафосно сообщил барон и тут же осекся, видимо, сообразил, что в запале ляпнул лишку.
Похоже, тут кое-кто готовит переворот. Во всяком случае очень похоже. Этого мне только не хватало. Магия, война, орки, а теперь еще и переворот. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала надо выбраться отсюда. Для этого надо немножко подкопить силенок, подождать пока еще чуть-чуть утихнет голова, а потом можно и магию поэксплуатировать. Минуток так через пять — семь, а пока надо занять барона беседой, чтобы не вздумал уйти или выкинуть, не дай бог, что ни будь.
— Кстати, барон, не поделитесь секретом, как вам так быстро удалось, справится с нами троими, так что мы даже понять ничего не смогли. И не испугались ведь, хотя с нами был орк.
Ландорф надулся от удовольствия, уловив в моих словах не сильно скрытую похвалу:
— Именно, потому что свами было это чудище, надо было действовать быстро и решительно. Уж я-то знаю, натерпелся под их оккупацией. Но на самом деле все было не очень сложно, с моим то Даром. Мне по нему даже имя дали. Ах, да, господа, я при первой нашей встрече забыл назвать свое имя. Что ж разрешите исправить эту оплошность. Меня зовут барон Морфей фон Ландорф!
— Морфей — греческий бог сна — понимающе выдохнул я.
— Вот именно, но я вижу господа, вы начинаете постепенно приходить в себя и пытаетесь заговорить мне зубы, чтобы выиграть время. Не выйдет! Поспите еще, скоро суд! — барон снял и очки, и меня снова вырубило.
Я очнулся от какого-то заунывного пения, проникающего в мой раскалывающийся мозг. Это заунывное пение то и дело прерывалось каким-то речитативом.
С усилием разлепив глаза, я увидел странную процессию людей в балахонах и масках, что-то распевавших, очень похожее на псалом на латинском языке. Единственные слова, которые мне удалось разобрать, были «новус ордум секлорум». То и дело псалом прерывался выкриком «Мы озаренные». Когда моему больному мозгу удалось связать между собой слова псалма и лозунга, мне захотелось закричать:
— Нет, не может быть! Вас тут не может быть! Вы ведь из будущего!
Голова жутко трещала. Пение раздражало неимоверно. Не знаю, заметили ли балахоны, что я пришел в себя, но предпочел снова прикрыть глаза. Почти. Сквозь маленькие щелочки я решил внимательно изучить диспозицию будущего боя. То, что придется драться сомнений не вызывало.
Вряд ли эта воодушевленная гоп-компания отпустит нас с миром. Не для того ловили.
Итак, есть я, в состоянии средней разбитости. Главное оружие, то бишь голова, пострадало больше всего, но думать может. Собственно, оружие как таковое, естественно, отсутствовало. Тесак и посох последний раз были в экипаже, где сейчас — непонятно. Пистолеты скорей всего забрал этот консервированный немец.
Есть, Олег Сельвестрыч. Я внимательнее взглянул на орка. Тот лежал на боку, почти уткнувшись лицом в пол. Но мне отчётливо был виден его правый глаз, который слегка подрагивал. Возможно, он тоже пришел в себя и только демонстрирует состояние бревна. Во всяком случае, будем исходить из этого.
