Мы втроем ехали молча. Сергей ехал и что-то насвистывал. Я усиленно крутил головой, стараясь получить как можно больше впечатлений о новом для себя мире и времени.
Впрочем, ничего неожиданного для себя я не увидел. Песчаная дорога вилась через леса, в котором росли корабельные сосны. Иногда она выскакивала из леса, чтобы пробежать мимо каких-то небольших чем-то засаженных наделов. То там, то здесь среди этих полей виднелись крыши хуторов лифляндских крестьян. Иногда появлялись мызы — большие отдельно стоящие поместья. Впрочем, здесь их чаще называли хофами, что в переводе с немецкого вроде как двор.
Спустя полчаса, когда мы слегка отстали от Крынкина, Шереметьев незаметно толкнул меня вбок и указал глазами на наш походный порядок.
Приглядевшись к нему, я сам едва не выругался вслух от досады и удивления.
Несмотря на то что Крынкин произвел отрицательное впечатление, я не мог не оценить его действий как командира и выучку его солдат.
Он незаметно расставил своих людей так, чтобы пока мы ехали, рядом с двумя нашими людьми, находились как минимум трое его людей.
Казалось, преображенцы и семеновцы ехали и мирно беседовали, то и дело обмениваясь шутками и посмеиваясь. Но те несколько ветеранов, с которыми переговорил Крынкин, хоть вроде и участвовали в разговорах и посмеивались шуткам, но глаза их были жестки и внимательны. И руки они, как и поручик, держали на оружии.
Еще час спустя начало смеркаться, и стало ясно, что пора останавливаться на ночлег.
— Впереди скоро будет небольшой городок, а может и деревня, черт их разберет, там есть постоялый двор. Там и заночуем — сказал Крынкин и ускакал вперед.
Перед тем как войти в городок, мы ненадолго остановились за ближайшим холмом, чтобы солдаты могли привести себя в порядок.
Русская армия должна входить в города если не при полном параде, то в полном порядке. Тем более в местах, которые не так давно вернулись в Российскую Империю. С этим были согласны и Шереметьев, и Крынкин.
У солдат — преображенцев нашелся даже барабан. Поэтому к постоялому двору мы прибыли подтянутыми и под барабанную дробь.
Постоялый двор представлял собой средневековый двухэтажный дом с открытой галереей на втором этаже. Дом стоял посреди огромного двора. По периметру двора тянулись хозпостройки: каретные сараи, конюшни, летние кухни, кузницы, сеновалы.
На дворе сновали люди и стоял невообразимый шум, в котором ухо то и дело выхватывало звуки кующегося железа, шелест сгружаемого сена, ржанье лошадей, крики и ругань. Пахло соответствующе. Одновременно и готовящимся мясом, и горящим очагом, и еще чем-то вкусным. Но и навозные ароматы добавляли свою ноту.
Солдат мы разместили во дворе под навесом, поближе к летней кухне. Там они быстро позаимствовали огромный котел, и все вместе, семеновцы и преображенцы, стали готовить свой нехитрый ужин.
Мы же, втроем вошли в дом и попали в громадный зал с невероятных размеров очагом. В нем на огромных вертелах готовились несколько поросят и еще осталось место для пары десятков цыплят. Аромат был одуряющий. Мы все дружно сглотнули и стали пробираться сквозь толпу посетителей к свободному столу.
Мы уже почти добрались до грубо сколоченного дубового стола, как вдруг шедший нам навстречу человек, проходя мимо Крынкина задел того плечом и пошел дальше. Крынкин скорее недоуменно, чем зло выругался и оглянулся на невежу.
Впрочем, тот, сделав еще пару шагов, остановился, слегка повернул голову к поручику, приподнял шляпу, обозначил поклон, пробормотал едва различимые извинения и пошел дальше.
Крынкин пожал плечами и сел за стол. Посидел мгновение в задумчивости, потом подскочил как ужаленный и помчался вон из трактира.
— Как думаешь, куда это он? — спросил я Шереметьева.
— Думаю наказывать того несчастного, который случайно его задел, — ответил Сергей.
— Точно! — сказал я и задумался. Что-то привлекло мое внимание в этом прохожем, но вот что, сообразить не мог. И когда мне показалось, что вот-вот я уловлю, за что зацепилось мое внимание, подошла трактирщица и спросила, что мы будем кушать.
Тут же вернулся поручик, и мы все заказали цыплят с овощами и большой кувшин вкуснейшего местного пива.
Мы уже почти заканчивали ужин, когда в зал ворвалась какая-то толстая растрепанная тетка и, перекрывая шум, заорала:
— Убилии! Убили!
— Кого убили? — раздались вопросы с разных сторон.
— Русского! Солдата!
Мы втроем вскочили и ломанулись наружу. На улице было уже достаточно темно, но двор освещался факелами и фонарями. Во двор выбежал почти весь трактир. Люди столпились вокруг навеса, где остановились наши солдаты.
Народ стоял в нескольких шагах от котла. Солдаты в зеленых кафтанах выстроились цепочкой и не давали подойти ближе.
Шереметьев и Крынкин, расталкивая толпу, быстро пробрались к солдатам. Люди, видя офицерский мундир Шереметьева, довольно резво расступались перед ними.
