– Почему?.. – Но Бесков даже не думает давать мне подсказку. Движения его правой руки напоминают взмахи дирижера. – Потому что я судья?
Вытянутый указательный палец как бы намекает – угадала.
– Но откуда им это известно?
– Тебе видней.
Бодро расставшись с креслом, он подходит к холодному камину и берет с полки кисть. Обмакнув ее в крошечную чернильницу, скупо и точно наносит на камень портала один из рейсте. Сложенные домиком поленья занимаются пламенем. Поначалу слабое, оно разгорается, крепнет, и вот уже вся комната наполняется уютным потрескиванием.
– Сожги его.
– Вот только не говорите, что вы тоже судья! Мы могли бы объединиться в коллегию…
– Сожги, – перебивает он. – Прямо сейчас. Да, то самое, чем ты размахиваешь направо и налево, подставляя людей, которые могут даже не подозревать, что они рейстери. Да рисунок же! – стонет он так, что становится ясно – моя тупость сию секунду загоняет его в могилу.
Я судорожно лезу в рюкзак за блокнотом и отдаю его целиком, потому что не понимаю, какой из моих невинных сюжетов так неугоден Бескову. Не удостоив вниманием многочисленных Трампелей, он вынимает лист с алфавитом рейсте, комкает его и швыряет в камин. Все остальное возвращается ко мне в целости и сохранности.
– Тебя учили не доверять бумаге?
– Увидев, какое количество рейсте ты любезно изобразила в своем блокнотике, любой мало-мальски толковый шеффен сразу поймет, что с тобой что-то нечисто, и либо ты тоже шеффен – но всех своих они знают в лицо – либо судья-недоучка без пятнадцатого рейсте. А шеффенам, знаешь ли, крайне невыгодно, чтобы ты вступила в наследство. Кресло судьи сейчас свободно. Понимаешь, что это значит?
Его привычка задавать себе вопросы и самому же на них отвечать неимоверно раздражает. Пожар, обыск и смерть Марка – на моей совести. Кому-то я очень мешаю, вот на что намекает Бесков. Сам же он достает откуда-то салфетку с резким запахом женских духов, стирает нарисованный Рейсте Огня с обстоятельностью учителя, смывающего со школьной доски карикатуру на самого себя, и вещает менторским тоном:
– Власть низов. Беззаконие. Анархия.
– А мы, значит, «верхи», – напрягаюсь чуткая к любым проявлениям социальной несправедливости я.
– Не мы, а ты, и если бы некоторые не прерывали мой рассказ криками с места и выбеганиями из аудитории, то сейчас мы общались бы как один умный рейстери с другим умным рейстери, а не…
Я наблюдаю за тем, как пламя, лишенное поддержки знака, медленно угасает, и вдруг мне становится дико смешно. Мы оба выглядим идиотами. Наш разговор происходит в невидимом доме на улице, уничтоженной бомбардировками семьдесят лет тому назад. Да еще Бесков неожиданно точно уловил мою учительскую ассоциацию. Я всхлипываю и зажимаю ладонями рот, но становится только хуже. Звуки, которые я издаю, напоминают скорее истерику, чем нормальный здоровый смех.
– Простите, я… – Он протягивает мне платок, и я принимаю его с благодарностью. – Если еще не поздно, мне было бы интересно узнать окончание истории.
– Отрадно слышать.
Вместо того чтобы вернуться к разложенным на столе листам, Бесков снова пускает в ход чернильницу. На сей раз он просто уходит через третий рейсте. Оставленный им знак выглядит ужасно сердито. Я сижу в одиночестве, разгоняя рукой зеленый дым, с мыслями о том, что наверное обидела хозяина дома своим неожиданным приступом веселья. Но не проходит и десятка минут, как он возвращается, балансируя подносом. Я прихожу на помощь: беру самое хрупкое – до прозрачности тонкие фарфоровые чашки – и приземляю их на стол. Бесков благодарно кивает.
– Я начал этот рассказ… – говорит он, разливая по чашкам исходящую паром жидкость с терпким травяным запахом. – Чтобы ты поняла, кто такие шеффены и что толкает их на убийства других рейстери. Как это часто случается, вначале было благое намерение. Во всяком случае, Рихард Кляйн считал его именно таким. Они с Вильгельмом действительно вскоре перебрались в особняк, занимаемый прежде судьей Нойманном, но несравненно более приятные условия жизни, к сожалению, ничуть не облегчили состояние самого Рихарда. Каждый раз, когда ему приходилось судить рейстери, повинного в преступлении, в его душе оставалась незаживающая рана. Он был близок к тому, чтобы принять цианид и таким образом положить конец своим мучениям, и только истовая религиозность удерживала его от этого шага. Вильгельм не мог оставаться равнодушным к страданиям самого близкого друга. Он рвался разделить их, принять на себя хотя бы часть того гнета, который постоянно ощущал Рихард.
«Что ты чувствуешь, когда нарушен закон? Как узнаешь о вине рейстери?» – допытывался Вильгельм, и глаза его мерцали тем же холодным огнем любопытства, что загорался в них при виде любого людского страдания. Рихард это видел, но был слишком обессилен, чтобы сопротивляться натиску.
«Скорбь, – отвечал он. – Я чувствую бесконечную пустоту, словно потерял самого близкого человека и повинен в этом».
«Как ты находишь преступника? Как узнаешь, кто убийца?»
