— А вы не подумали о том, что девочка могла быть еще жива? — чуть слышно спросила Хильда.
— Тогда — нет. Я сам очень испугался, — честно ответил Анатолий.
— А вы не думали, что она, может быть, пролежала в этом колодце несколько дней, прежде чем умерла? Ведь она упала в шахту, наполовину залитую водой. Возможно, она потеряла сознание в момент удара, возможно, сломала что-то и лежала там, истекая кровью. Что, если она лежала там, в холодной воде, и испытывала боль и такой же детский страх?..
— Простите, — Быков выпрямился, — я не совсем понимаю…
Хильда быстро взяла себя в руки.
— Я вынуждена задавать вам такие вопросы, — объяснила она бесстрастным тоном, — чтобы понять, насколько повлияло пережитое вами…
Хильда назначила Анатолию дату следующего приема и обещала помочь. Про себя она решила, что этот человек должен быть наказан. И она покарает его, употребив для этого все, чему научилась за последние годы.
Она давно так не спешила домой, как в тот день. Влетев в квартиру, бросилась к книжным полкам, сметая прямо на пол альбомы с фотографиями, старые справочники и записные книжки. План почти созрел в ее голове. Не доставало одной маленькой детали. Одной вещи, случайно попавшей ей в руки много лет назад. Хильда хорошо помнила, как выглядела эта вещь, и могла довольно точно воспроизвести ее по памяти, но от ее подлинности слишком многое зависело.
Хильда знала, что где-то хранит эту вещь, что выбросить или избавиться от нее она не могла ни при каких обстоятельствах. Она продолжала встряхивать книги и перелистывать альбомы, пока не нашла то, что искала.
Это была открытка. В начале семидесятых такие продавались в любом газетном киоске: головы пехотинца, матроса и летчика, насаженные на частокол острых бордовых, с золотым кантом букв. Открытка ко Дню Советской Армии. Открытка, датированная 23 февраля 1974 года, с тремя строчками, старательно выведенными хрупкой рукой маленькой девочки. Маленькой девочки, необъяснимая тяга которой к убогим и ущербным привела ее в конце концов на дно колодца, затерянного в руинах старой латвийской цитадели.
Хильда аккуратно вытащила открытку из-за выпускной фотографии их класса и развернула.
Что же ты, Толя, наделал… Хильда медленно поднялась, продолжая вглядываться в ровные строчки, словно видела в них нечто большее, чем просто буквы.
Сообщение о том, что Беленков покончил с собой, пришло, когда Сергей и Валя отправились в магазин за продуктами. Детектив взял Валю с собой, уступив натиску девушек, которые, не объясняя причин, убеждали его, что это необходимо. То ли Сергей не сообразил сразу, что необходимость эта связана с особенностями женской физиологии, то ли был излишне закомплексован на этот счет. Так или иначе, он ничего не спросил, просто проводил Валю до аптеки и остался ждать ее на улице.
Словом, Ольга сидела в одиночестве за компьютером, когда пришло очередное сообщение от Харона:
Торопясь и ошибаясь, Ольга поспешила ответить, пока киллер не отключился:
Ответа не было.
Ольга отправила еще несколько сообщений, но ответа так и не получила.
Вернулись Сергей и Валя.
Увидев номер счета, оставленный Хароном, детектив побледнел и полез в стол за книжкой. Открыв ее, нашел нужную страницу и сравнил с тем, что уже был там записан.
— Плохо дело, — сообщил он девушкам.
— Почему плохо?
— Пока не знаю, но счет, который тебе дали, принадлежит… — Сергей поморщился, — нехорошему человеку.
— Он и есть Харон?
— Не думаю. Но сам Харон явно играет с нами в какие-то игры.
— Какие? — Валин голос дрогнул.
— Не знаю, — честно ответил детектив. — Надо подумать.
— А нам что делать? — Ольга поднялась из-за компьютера.
— Пока ничего. Вернее, пока нужно положить деньги на счет. Работу-то свою Харон выполнил. А раз он просит сделать это срочно, то не вижу причин задерживаться.
Девушки переглянулись.
— Я съезжу, — сказала Валя.
— Тебя проводить? — предложил Сергей.
— Сама справлюсь.
— Поезжай, — кивнул детектив. — Постарайся не задерживаться. И еще. Там у метро есть таксофоны. Вот карта. Прежде чем возвращаться сюда, позвони. Если услышишь фразу: «У нас все нормально», то не суйся сюда. Поняла?
— Кажется… — Но в Валином голосе больше не было уверенности.
