Если не обо всех, то об очень многих событиях на Украине знали. Знали из газет, русских и украинских, преимущественно либеральных. Знали из рассказов тысяч беженцев. Но обыватель ценил свое благополучие и радовался. Михаил Булгаков в «Белой гвардии» лучше своих современников передал это чувство, так понятное всякому мирному человеку: «Гетман воцарился – и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб, а на улицах не было стрельбы, чтобы, ради самого господа, не было большевиков и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени. По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным царством, гетмана славословили искренне… и… “Дай бог, чтобы это продолжалось вечно”»[1117].
«Шкура радуется, а дух скорбит»[1118], – писал об этом времени Георгий Вернадский, Вернадский-младший. «Немцы держат себя корректно, но как господа. <…> Обыватель считает, что настоящими господами положения являются немцы, что совершается настоящая оккупация и что мы попали в окончательное иго»[1119], – записал в дневнике старший Вернадский.
Германский вопрос разделил и украинцев, и русских. Появились новые германофилы. Это были прагматики. Они считали, что обязательства России перед союзниками по Антанте потеряли всякий смысл. Что можно требовать от разрушенной страны, охваченной Гражданской войной? Поэтому немец больше не враг. Враг – большевик. Если немцы могут быть полезны, то это надо использовать. Немцы против большевизма? Отлично, это могучий союзник, а не старый недруг. Петр Краснов, атаман Всевеликого войска Донского, охотно принимал от немцев оружие и боеприпасы. Павел Милюков еще год назад настаивал на войне до победного конца, до завоевания Босфора и Дарданелл, но в 1918-м он уже верил в победу Германии. Верил даже в августе 1918-го, когда многомиллионные армии британцев, французов, канадцев и американцев начнут грандиозное наступление на Западном фронте.
Хотя большинство кадетов Милюкова не поддержали, партийный съезд позволил кадетам украинским сотрудничать с гетманом Скоропадским. ЦК партии кадетов осудил новые идеи Милюкова, но сделал уступку германофилам: кадетам позволили войти в состав прогерманского правительства Украинской державы.
Вероятно, к прагматикам относился и Антоний Храповицкий, избранный 30 мая 1918 года митрополитом Киевским и Галицким. Архимандрит Вениамин (Федченков), будущий экзарх Русской православной церкви в США, в своих воспоминаниях называл митрополита Антония германофилом. Он не раз видел и слышал, как Антоний по-дружески беседовал с гетманом и «с главным немецким генералом, который являлся фактическим повелителем Украины»[1120]. Правда, отец Вениамин не мог понять, что именно обсуждала эта троица, потому что немецкого не знал.
Но большинство русских людей не могли примириться с этой в общем-то логичной и перспективной идеей. Немцы оставались для них врагами, и союз с ними даже ради борьбы с большевизмом был невозможен. Так думали Корнилов, Алексеев, Деникин – вожди Добровольческой армии, что сражалась с большевиками на Северном Кавказе. Так думали и многие образованные русские в Киеве, Одессе, Харькове. Правда, бороться с немцами не собирались. Были уверены в могуществе немцев, в непобедимости германского оружия. А потому просто потихоньку ругали немцев, но открыто против них не выступали. Однако нашелся в Киеве смелый человек, который заявил о верности союзникам и продолжении борьбы с немцами во весь голос. Это был Василий Витальевич Шульгин, русский националист, редактор популярной газеты «Киевлянин».
В феврале 1918 года большевики посадили Шульгина в Лукьяновскую тюрьму. В камере он увидел надпись, вырезанную на оконной раме: «В.Винниченко»[1121]. Некогда в этой тюрьме сидел украинский националист и социалист, теперь – русский монархист. Удивительно, но большевики Шульгина не только не расстреляли, а вскоре даже освободили из заключения. После вступления немцев в Киев Шульгин решил издать последний, как он думал, номер «Киевлянина». Он напечатал в нем редакционную статью, которая стала настоящим манифестом русских идеалистов, сохранивших верность союзникам по Антанте.
«Выпуская последний номер “Киевлянина”, мы позволяем себе напомнить всем, кому о сем ведать надлежит, что мировая война не кончилась; что жесточайшая борьба будет продолжаться на Западном фронте; что уничтожение России есть только один из эпизодов этой войны; что на место России вступила Америка; что русский вопрос не может быть решен окончательно ни в Бресте, ни в Киеве, ни в Петрограде, ни даже в Москве, ибо карта Европы будет вычерчена на кровавых полях Франции, где произойдет последняя решительная борьба.
