Кроме того, не было у Скоропадского важнейшего свойства правителя – умения подбирать себе помощников. Первый «атаман» (председатель) Совета министров Николай Сахно-Устимович запомнился лишь «своей украинской наружностью и малороссийским языком. На какой-нибудь кинематографической ленте, изображающей быт Запорожья, он, несомненно, был бы великолепен»[1170], – вспоминал начальник личного штаба гетмана генерал-хорунжий Стеллецкий.
Сахно-Устимович был полтавским помещиком, вершиной его карьеры в царской России стала должность гласного в уездном земском собрании. Ни вести заседания Совета министров, ни тем более управлять хозяйством огромной страны он не мог. Очень скоро этот «атаман» сам понял свою полную непригодность к делу премьера и попросился в отставку. В утешение ему дали должность начальника управления государственным коннозаводством. Правда, государственного коннозаводства в державе Скоропадского не было, зато к должности полагался оклад. Работа Сахно-Устимовича свелась к тому, чтобы конфисковать у селян ворованных лошадей и продавать их немцам.
На его место ненадолго назначили Василенко, но несколько дней спустя гетман перевел Николая Прокофьевича на должность министра просвещения. Премьером стал Федор Андреевич Лизогуб. Административного опыта у него было много: Лизогуб трудился прежде председателем полтавской земской управы, а с 1915 года управлял канцелярией русского наместника на Кавказе великого князя Николая Николаевича. К тому же Лизогубы – старинный козацкий род, представители которого служили еще Богдану Хмельницкому. Лизогубы были в родстве и с Н.В.Гоголем – его бабушкой была Татьяна Семеновна Лизогуб. К началу XX века это семейство уже вполне русифицировалось. «Украинофил, не говоривший, впрочем, на украинском»[1171], – писал о Федоре Лизогубе министр вероисповеданий Зеньковский. «Либеральничавший старец, неглупый, но безвольный»[1172], – так характеризует премьера генерал Мустафин. Лизогубу не хватало ни решительности, ни желания и умения навязать свою волю даже коллегам по Совету министров. На несчастье Украинской державы, с мая по август он еще и совмещал свое премьерство с должностью министра внутренних дел.
На Украине крестьяне всё чаще оказывали сопротивление немцам, немцы устраивали карательные экспедиции. Германский ротмистр или лейтенант принимал судьбоносные для уезда решения, устраивая расправу над селянами, казнил «зачинщиков», конфисковывал коров, волов, овец и угонял их в Австрию. Между тем «Лизогуб “умывал руки”, выражая словесно соболезнования пострадавшим крестьянам и одновременно разделяя и убеждая их, что ответственность всецело и исключительно лежит на немецких командирах отрядов»[1173]. Все это вызвало ненависть селян не только к немцам, но и к их пособникам – бессильной и безвольной власти гетмана.
В августе 1918-го Министерство внутренних дел передали под управление московскому адвокату Игорю Кистяковскому, который прежде занимал должность государственного секретаря. Лизогуб остался «всего лишь» премьером. Профессор Могилянский писал, что Кистяковский – волевой человек с недюжинным умом, трудолюбивый и одаренный. Он и внешне выделялся из окружения: «Красивый, видный блондин с большой русой бородой и выразительными, полными ума серыми глазами»[1174].
Игорь Кистяковский был сыном киевского профессора (правоведа-криминалиста) Александра Кистяковского, автора монографии «О смертной казни», что тогда считалась классической. Кистяковский-отец участвовал в украинском национальном движении, печатался еще в первом украинском научно-литературном журнале «Основа», был знаком с Драгомановым, Антоновичем, Чубинским. У Александра Федоровича было шестеро детей, и все мальчики. Самими известными стали старшие сыновья. Владимир Кистяковский – ученый-химик, будущий советский академик. Богдан Кистяковский – выдающийся правовед, социолог, мыслитель, обессмертивший свое имя статьей в сборнике «Вехи»[1175].
Игорь был младшим в семье. В молодости он интересовался украинским национальным движением, дружил с молодыми украинскими революционерами, которых русские обычно называли самостийниками, хотя от самостийности те еще долго открещивались. Повзрослев, Кистяковский сменил политическое
С русскими он был русским, с украинцами – украинцем. В Москве представал в одном облике, в Киеве – совсем в другом. Владимир Ауэрбах писал о Кистяковском с уважением, даже с восхищением, но все же замечал: «…в одних условиях он выступал в качестве носителя украинской национальной идеи, а при других обстоятельствах снисходительно отзывался о “щирых украинцах”»[1177].
