Громобой пришел вместе с княгиней, Рьяном и Дарованой. Потратив ночь на бесполезные убеждения, Добровзора под утро послала отрока за Громобоем. «Хоть ты ей скажи, может, хоть тебя она послушает!» – вполголоса причитала княгиня, испробовав все средства убедить падчерицу. Воистину велико было ее отчаяние, если она решилась просить о помощи «дикого дрёмича». Но Громобой, хотя без возражений встал, оделся и пошел в горницы, не много ей помог. Он, правда, тоже думал, что Дароване не нужно искушать злую судьбу, но отговаривать ее не стал. Для него было ясно: какой бы жребий ей ни выпал, Озерному Храму она не достанется, этого он не допустит. Но если Золотая Лебедь видит свой долг в том, чтобы тянуть жребий наравне с другими девушками, кто он такой, чтобы ей мешать?
Каждую из «невест» подводили к Правеню. Рядом с ним стоял подъездной воеводы Берислава, наперечет знавший все окрестные роды, обязанные данью Велишину. На берестяном свитке он отмечал пришедших, потом Правень брал у девушки колечко и опускал его в широкий глиняный горшок с узким горлом. И девушке позволялось отойти. Но и теперь, по-прежнему стоя рядом с родичами, каждая девушка чувствовала себя уже не принадлежащей ни роду, ни самой себе. Самое важное в ней, ее судьба, остались в руках страшного жреца, канули в темный сосуд, как в пропасть…
Дарована, закутанная в платок и темную шубку, тоже подошла к жертвеннику. Ее вел Рьян, и почти все в святилище провожали их глазами. Впервые поднялся легкий ропот. Неведомыми путями за ночь почти все узнали, что эта девушка, приехавшая из Глиногора, на самом деле и есть княжна Дарована. На нее смотрели кто с ужасом – ведь это ее бегство обрекло всех остальных на такую беду! – а кто с надеждой. Если ей суждено уйти к богам, и она здесь, то боги выберут ее, а остальным нечего бояться. Но страх не уходил.
Подъездной встретил княжну молчаливым поклоном: на берестяном свитке ему отмечать было нечего. Но и жрец ничего не спросил: он глянул в лицо княжне так же спокойно, как и любой другой, и молча указал ей на сосуд. Дрожащей рукой она стянула с пальца золотой перстень, на котором был вырезан красивый Макошин знак с четырьмя мелкими зелеными камешками, и бросила его в сосуд. Он упал, звякнув о груду серебряных, медных, бронзовых перстеньков. Правень кивнул, Дарована и Рьян отошли.
– Знал, старый змей! – бормотал Рьян.
Невозмутимость жреца, который, конечно, не мог не узнать княжну, ясно говорила: тот знал, что она здесь, и ждал, что она придет.
Когда рассвело, Правень велел старикам зажечь факелы и встать тесным кругом вдоль площадки святилища. Девушек поместили внутрь огненного круга, и они казались венком из пестрых цветов, каким-то злым чудом брошенным на снег. Дарована среди них оказалась самой ненарядной – в темной шубке, из-под которой виднелся не красный, а коричневатый подол и носки синих сафьяновых сапожек, но ее медово-рыжие волосы сияли из-под зеленого платка живым золотом и сразу привлекали взгляд. Она была бледна, но больше не плакала. Она как будто избегала глядеть людям в глаза, но ее застывший, напряженный взгляд сквозь толпу смотрел куда-то внутрь, на обратную сторону бытия, куда лежала ее дорога. К утру, истомленная мучительной бессонной ночью, она была едва жива, нетвердо стояла на ногах и трепетала, как березка на ветру, осенняя березка, с белой корой и золотой листвой, нежная, беззащитная перед дыханием зимнего холода. Но решение ее не изменилось; ум ее и дух были в каком-то оцепенении, посторонняя воля вела ее, и сила ее духа сейчас проявлялась именно в том, что она не противилась высшей воле, не пыталась увильнуть или спрятаться за чужими спинами.
Старухи стояли отдельным кругом и заунывно тянули своими резкими, пронзительными голосами:
У Громобоя сжалось сердце, когда он увидел Даровану в кругу: на ее бледном, истомленном лице лежала печать отчаяния и решимости, и в нем снова вскипело дикое негодование на всех, кто ее до этого довел. Не в силах стоять так далеко от нее, Громобой схватил факел из заготовленной связки, поджег его и шагнул в круг, решительно раздвинув плечом себе место. Соседи посторонились; мельком глянув, Громобой узнал Досужу.
– А ты тут чего? – с недоумением спросил он. Появление в этом скорбном кругу радушного кузнеца казалось неуместным.
– А то! – только и сказал Досужа и как-то странно дернул носом. Лицо его было бледно, а нос и веки красны. – Вон!
