30 апреля в военном дневнике ОКБ появилась такая запись: «В Берлине войска ведут ожесточенные уличные бои и продолжают удерживать центр города... Из бомбоубежища фюрера не поступает больше никаких приказов, требующих доложить обстановку, и вообще никаких сколько-нибудь значительных в военном отношении приказов... Генерал-полковник Йодль говорит: «Необходимо продолжать борьбу с целью политического выигрыша времени»[38].
Усилия Геббельса и Бормана были направлены на то, чтобы выиграть время для достижения сепаратного соглашения с нашими союзниками.
Натиск советских войск непрерывно возрастал, ожесточение боев достигло апогея. От боевых порядков войск 9-го стрелкового корпуса до ставки Гитлера теперь оставались считанные метры, а точнее, два квартала — имперское гестапо, обнесенное высоким железобетонным забором, и министерство военно-воздушных сил. По кварталу гестапо непрестанно вела методический огонь наша артиллерия, постепенно разрушая ограду, монолитные стены и сооружения.
Решительно наступая в направлении Бранденбургских ворот и Гумбольдтской гавани, 26-й гвардейский и 32-й стрелковые корпуса овладели многими важными объектами, уничтожили и пленили большое количество гитлеровских солдат и офицеров.
И хотя в этот период началась уже массовая, без приказа, сдача вражеских солдат в плен, в правительственных кварталах гестаповцы и эсэсовцы сопротивлялись с отчаянием обреченных, используя все имеющиеся средства. Мне докладывали, что штурмовая группа 988-го стрелкового полка, наступавшая совместно с самоходками 330-го отдельного самоходно-артиллерийского дивизиона, вынуждена была открыть огонь по... животным. А произошло вот что. Внезапно на мостовой появилась большая свора собак. С диким лаем они мчались на наших бойцов. Это были крупные овчарки, обученные, как потом мы узнали, набрасываться на людей, одетых в советскую воинскую форму.
Красноармейцы по команде открыли по приближающейся своре огонь. По брусчатке, высекая искры, зацокали пули. И тут же раздались взрывы. На овчарках, видимо, были прикреплены заряды взрывчатки.
На следующий день в армейской газете была напечатана статья «Победа», в которой сообщалось о славных делах наших воинов и о появлении в полосе боевых действий 5-й ударной, на участке 1050-го стрелкового полка 301-й дивизии, вражеских парламентеров.
А было это так. Около 17 часов из подвала одного из зданий на участке боевых действий 1050-го полка выплеснулось большое белое полотнище. Фашисты им долго размахивали. Выяснилось, что к нам просятся парламентеры. Подполковник И. И. Гумеров приказал прекратить огонь и поручил командиру 2-го батальона Ф. К. Шаповалову и старшему адъютанту батальона капитану П. С. Япринцеву привести парламентеров на КП полка. Он доложил по телефону обо всем и в штаб соединения.
Через несколько минут командир дивизии полковник В. С. Антонов с начподивом подполковником П. С. Коломыйцевым и начальником штаба подполковником М. И. Сафоновым прибыли на командный пункт И. И. Гумерова.
Прибывшие парламентеры представились:
— Референт рейхсканцлера Геббельса полковник Хейнерсдорф.
— Подполковник Зейферт.
Немецких офицеров сопровождали переводчик лейтенант Зегер и ефрейтор с винтовкой, на штыке которой висел белый флажок.
Хейнерсдорф сказал, что назначенный по завещанию фюрера рейхсканцлером Геббельс вместе с Борманом уполномочили их вести с советским командованием переговоры.
— А вы полномочны вести переговоры о безоговорочной капитуляции? — спросил В. С. Антонов.
— Нет, — ответил Зейферт. — Нам поручено договориться лишь о приеме генерала Кребса вашим высшим командованием.
— А почему, собственно, Геббельс с Борманом направляют на ответственные переговоры генерала Кребса — третью или четвертую фигуру из военачальников, представителя лишь одного из родов войск? Разве не могли направить фельдмаршала Кейтеля? — задал вопрос начальник политотдела дивизии П. С. Коломыйцев.
— Его нет в Берлине. Уехал из столицы еще двадцать пятого апреля.
— А куда девался начальник штаба оперативного руководства ставки генерал Йодль?
— Тоже убыл из Берлина одновременно с Кейтелем.
— И больше они не возвращались?
— Они не могли возвратиться, потому что в тот же день вы окружили нашу столицу.
— В общем, — усмехнулся начальник штаба М. И. Сафонов, — все оставили и Гитлера, и Бормана, и Геббельса. Остался лишь генерал-майор Кребс.
— Мы просим принять для переговоров Кребса, — настаивал Хейнерсдорф. — Старшего чином в Берлине никого нет. А пока просим приостановить военные действия.
Командир дивизии заявил парламентерам, что сообщит о предложении Геббельса старшему начальнику, и ушел на свой КП. Он доложил о беседе с парламентерами командиру корпуса генералу И. П. Рослому, а тот — Военному совету армии. В то время на нашем КП были командарм Н. Э. Берзарин и я.
— Мы уже отправили из нашей полосы одну группу парламентеров из имперской канцелярии, — возбужденно говорил генерал И. П. Рослый. — А как быть с этой?
— Подождите у телефона. Мы сообщим решение чуть позже.
