У неё есть несколько вариантов, но вам они не понравятся. Она и сама думать об этом боится. Лишь только медленно погибает от цветения в груди под вашим мёртвым взглядом. И — краснеет.
Он отпускает её как обычно — одним лишь небрежным движением руки. А она и рада бы сбежать.
И каждый раз она в коридорах, подальше от заветного кабинета, пытается выдохнуть, полагая, что вдали от него дышаться будет легче — и каждый раз наивно просчитывается, как в первый. Потому что в груди словно что-то натягивается. И от подступающей слабости хочется только сползти по стенке, закрыв пекущие глаза.
И только вечером, спустя несколько часов, она широко их раскрывает, вспоминая, что задание — то, которое он назвал ужасным, — забыла. Молясь каждому из всех богов (зная притом, что существует только один, и не Шепфа; (ду-ра), снова мчит в этот забитый ядом (на который у Вики аллергия) кабинет. Открывает дверь.
И замирает.
Он — с голой спиной, целиком покрытой изрытыми, вдруг начинающими кровоточить ранами — тоже. Она почти физически ощущает, что вторглась наконец-то таки во что-то, куда ей не надо. Он не оборачивается, не двигается, — и именно это (не)движение выдаёт то, насколько он ей не рад.
А у неё в глотке снова что-то цветёт, нагло и больно.
Она подходит ближе, потому что дура. Она заносит пальцы (которые ощущают искристый воздух почти болью), потому что дура — и потому что он её не останавливает.
Вот почему она дура — словно опьяневшая, она проверяет его на прочность, надеясь отхватить кусок побольше, зайти подальше, пока её не отшвырнули. Потому что это всё, на что она могла надеяться — быть рядом, насытиться, пока её не отшвырнули.
— Можно? — хрипло спрашивает она, задыхаясь. И нагло, беспардонно почти касается, уже заготовив миллион оправданий, миллион слов, ни одно из которых не будет правдой.
Я могу помочь. Я могу помогать вам сколько влезет, могу лечить, только не выгоняйте, не выгоняйте…
Он перехватывает её руку на полпути, и оборачивается. Взгляд — острый, стекольный. Она ранится моментально и почти падает ему в ноги, как в первый раз.
— Они не проходят, потому что это наказание. Не смотри на меня как на божество, девочка, понятно? Потому что я далеко хуже, чем ты думаешь. А ты глупишь.
Выплёвывает, словно хочет убедить в чём-то. Больше себя, чем её.
Он что, понял? — вертится паническое в её голове, когда он почему-то всё ещё не отпускает её руку. Она пугается, теряется, забывает все слова.
А потом: «Поздно, поздно», — полынная горечь на губах. Она вовсе не отрицает, что она глупая.
И именно в этот момент в её горьких лёгких что-то скребётся настолько сильно, что терпеть это становится невыносимо. Оно лезет, лезет наружу вместе с чахоточным кашлем и лихорадкой по всему телу, заставляя Вики сбежать.
В туалете она выблёвывает первый цветок — белую розу, корчась всем телом, словно душу выхаркивая. А это всего лишь-то кровь, появившаяся от острых шипов. Цветы его — такие же, как он, под стать. Такие же красивые и шипастые.
Она никогда не любила розы.
Привалившись к стене и еле дыша с закрытыми глазами, она с горечью вспоминает отцовское: «Любовь — это красиво. Это должно принести тебе радость, дочка». Это что, получается, он её обманул? Как всех детей, которым должны сделать укол. Им говорят: «Не переживай, будет не больно, укус комарика».
Не переживай, будет совсем не больно.
Вики чувствовала себя так, словно её предали.
*
Водоворот выплёвывает её как что-то инородное. Коленки и ладони окрашиваются в алый, принимая белой кожей на себя подростковые ссадины (Вики уже давно не подросток, но здесь она чувствует себя младенцем). И вроде бы должно всё зажить, но не заживает. Её раздробленные кости, её царапина от острых когтей на скуле не заживают, не проходят так быстро, как у других бессмертных, а снова и снова заставляют прожить боль.
Её трясёт, как после шока. То ли мышцы ноют от неравной битвы, то ли потому что осознание того, что она натворила, накатывает только сейчас. А в голове звучит насмешливо-агрессирующий голос Ости.
И ты собираешься стать демоном? Ты даже человека убить не можешь.
Она не думала — просто делала. Просто дралась, а потом просто протянула руку, когда должна была выстрелить в висок.
У тебя нет сил даже на это.
Почему она вообще должна делать это? Почемупочемупочему?
Её тело отторгает сам факт жестокости — и из неё наружу выходит (нет, не цветок) скудный завтрак. Слабое тело. В неё пытались впихнуть насильно это, а оно не приняло, не справилось.
— Что я вижу — Уокер снова нарушила кучу правил, — его голос — теперь не насмешливый, а слегка ироничный, смешанный с холодом (ведь ему нет до этого дела) — впервые вызывает в ней не трепет, а волну агрессии. Она на него не смотрит даже тогда, когда он пытается двумя пальцами взять её подбородок, чтобы рассмотреть степень повреждений — лишь резко его отдёргивает, упрямо сдвигая челюсти. Игнорируя тот факт, что его прикосновение унимает бурю цветущих цветений под кожей. Игнорируя подступающие слёзы, делающие двор школы непостоянно и больно-мутным. — Будто для неё они не созданы.