Она ни на что не надеялась. Никогда. Но выблёвывать цветы от его невзаимности порой казалось слегка несправедливым.
Он явно знал, что это, потому что смотрел слишком остро. Слишком в неё. Потому держал её тонкое запястье в слишком стальном захвате, а она — даже не сопротивлялась, слишком эфемерная и напуганная.
Он знал, но ждал от неё объяснения. Наэлектризованное молчание, видимо, начинало его бесить, потому что он нетерпеливо выдохнул.
Только бы не всхлипнуть.
— Я… это… просто, — лепетала она, явно понимая, что это его выбесит. И одновременно ожидая этого с внезапно откуда взявшейся резью на глазах. Знает она всё. Знает без вас и вашего усталого вздоха.
Цветок, выросший из молочной кожи, был очевидной уликой её преступления. Цветок, выросший из боли. Со всем этим напряжением она совершенно о нём забыла. Как глупо.
— Почему ты не сказала? — рычит он, пресекая её нелепые оправдания. А что на это можно сказать, кроме самого очевидного?
Она кусала губы.
— Я постараюсь любить вас меньше. Это же не так сложно? — шептала она, натягивая улыбку на подрагивающие бескровные губы. В этот момент — под его мёртвыми голубыми глазами — в её лёгких начиналось привычное жжение, и между альвеол прорастал новый цветок, разрывая шипами мягкие ткани.
Это не так сложно.
— Глупая девчонка! Решила умереть просто так? Откуда ты взялась на мою голову… — от настолько очевидной досады на его лице ей хотелось плакать ещё больше. Он запустил пятерню в тёмные волосы, выдыхая и смотря на неё непроницаемо, нечитаемо — каждый раз так, когда она умирала. Словно говоря: «У меня и без тебя проблем море, Уокер».
Вот этого она и не хотела. Скидываться на голову.
Ей было бы невыносимо его чувство вины.
Она резко высвободила руку и, бледнея ещё больше, отбежала на два шага. Выставила вперёд руки в защитном жесте — всём, что было ей доступно. И помотала головой, не чувствуя, как трясётся подбородок, который она горделиво подняла вверх.
Он смотрел на неё как на цирковую зверушку. Непонятно, что она выкинет в следующий момент.
— Вы мне ничего не должны. Нет, правда. Это только моя проблема.
Сбежать бы подальше от этого голубого взгляда — темнеющего с каждой минутой. Что бы он сказал в следующий момент?
Я постараюсь полюбить тебя, чтобы ты не умерла?
Я никак не смогу полюбить тебя в ответ?
Прости?
Она ничего не хотела слышать. Ничего не могла слышать.
*
Чистая красота жалит всегда в самое сердце. А ей когда-то говорили, что она должна вылечивать, очищать.
Жаль только, из всех панацей она выбрала ту, что больше всего похожа на казнь — наказание за её глупость.
Она забраживалась в помещении, как кислое вино. Накапливала в ослабевшем теле яд, что медленно распространялся по телу, не давая дышать.
Это не было страшно. Страшно только сначала, потом только больно. Когда ты медленно загниваешь, что странно — ведь ты весь цветёшь.
Но оказывается, когда цветы поглощают тебя целиком, от тебя ничего не остаётся, кроме удушающего кашля и шипов в коже.
Наверное, не зря она никогда не любила весну.
*
Не сказать, чтобы это было ему так уж непривычно — в него и до этого влюблялись ученицы. Оттолкнуть их, настроить на нужный лад, сказав всего лишь несколько грубых слов, было просто. Хотя бы ровно настолько, чтобы к нему не приближались, его не трогали. Его нельзя было трогать.
Не то чтобы его это волновало. Чужие чувства — никогда. Но никто ещё от этих чувств не умирал.
Проклятая Уокер.
Геральд видит её забаррикадированную в своей комнате, откинувшую все одеяла, потому что жар поглотил всё тело, и ему хочется задать только один вопрос: «Почему с тобой так сложно, почему с тобой всегда так сложно?» Всегда настолько невыносимо?
Голубые глаза, подёрнутые поволокой, не сразу замечают его, но едва в них мелькает узнавание, она их расширяет до невозможности. Пытается забиться в угол, трепеща крыльями, смотря с таким праведным ужасом, что это было бы даже смешно. Пытается руками прикрыться, соблюдать какие-то приличия. А у самой всё тело дрожит и глаза бегают.
По рукам, по голым бёдрам тянется цепь цветов. На подушке — белые лепестки, смешанные с кровью.
Почему умираешь от чувств ты, а приходит к тебе он?
Единственная, кому это нужно было буквально до смерти, не лезет к нему с этими чувствами. Прибейте уже эту Уокер кто-нибудь, сил на неё смотреть у него больше нет.
— З-зачем вы… — шепчет. Уже не от смущения, а потому что у неё не было сил. Губы блестят лихорадочно-алым блеском — тоже в цвет роз, но красных, которые он никогда не любил. — Не стоило.
— Замолчи, — внезапно хрипло обрывает, сажая её на колени, лёгкую, как пушинку. Были бы у неё силы — она бы сопротивлялась. А сейчас только ртом жадно воздух хватает и цепляется пальцами за его плечи. В глазах туман. Тонкая и эфемерная. У Геральда сдавливает в груди, и несколько долгих секунд они никак не касаются друг друга почти — только смотрят. Он — враждебно, она — умоляюще и пьяно.
Это какой-то сюр, не иначе.
— С вами легче дышится, — выдыхает она и дышит, дышит, дышит. — Вы такой холодный.