— Помню, мы остановились на каком-то одиноком дворе. Заспанный хозяин оливковой плантации стоит у громадного нашего автомобиля, в руке недоверчиво сжимает ключи, которые вручил ему водитель Саиды. И мы продолжаем путь на стареньком «пежо». Прохладный ночной воздух, проникая сквозь щели в оконцах — они неплотно закрывались, — развеял кисловатый запах пролитого козьего молока. В предрассветных сумерках показались первые предместья Туниса. Саида закрыла лицо строгим, без всяких украшений, платком. В промышленной зоне машина остановилась у проволочного забора. Тут же, будто только нас и ждал, появился молодой человек и открыл ворота. В раннем свете наступающего дня я вышел из «пежо» возле низенького строеньица из гофрированной стали, разминая затекшие члены, но меня тут же затолкнули в помещение без окон.
Трудно сказать, что испытывал Прейзинг, когда его притащили в зал, ярко освещенный неоновым светом. Трудно сказать, понял ли он, захотел ли понять то, что увидел воочию. Худенькие, сгорбленные спинки детей, склонившихся к длинным столам. Сосредоточенная тишина, ни одного звука детского голоса, и на миг ему померещилось, будто он попал в учебное заведение. Привычные движения черных ручек с розовыми ладошками: электронная плата, соединитель, переключатель укладываются в пластмассовую коробочку. Худой высокий юноша, на вид темнокожий динка из Южного Судана, с запекшейся на ногтях кровью, отцепляет от фольги маленькие твердые стакеры и наклеивает точнехонько по углам пластмассовых коробочек. Красный логотип
— «Ну что, вы вне себя от ярости?» — спросил меня низкорослый человечек. Был ли я вне себя от ярости? — вспоминал Прейзинг. — Нет, он не угадал, я просто возмущался, я вспоминал того молодого бизнесмена, который когда-то за столом, за телятиной в соусе по-цюрихски да за рёсти, не жалея слов, разъяснял мне, что дело с детским трудом, если смотреть здраво и с порядочного расстояния, не так-то просто. Вблизи это дело показалось мне совершенно простым. Простым и возмутительным. Однако человечек спрашивал вовсе не о том, я это понял, когда он заявил мне чистосердечно, что сам на моем месте точно пришел бы в ярость, ведь я оплачиваю Слиму Малуку компетентных совершеннолетних работников по полной стоимости, а теперь самолично убедился, что мои ценнейшие продукты собирают малолетние темнокожие африканцы. «Месье Малук на этом здорово наваривает» — вот так он выразился. Вот так-де меня и обманывают уже больше года, ведь именно тогда это отлично налаженное — тут он ткнул пожелтевшим от курева большим пальцем в свой выпирающий живот — и известное своими непревзойденно низкими ценами сборочное предприятие Слим Малук выкупил на выгодных до неприличия условиях у наследников своего конкурента, который был человеком отважным, ведь он с одной только лопатой и ведром песка в руке попытался унять пожар на фосфатном заводе и в результате этого происшествия потерял голову. Да, говорит, но у него ко мне интересное предложение. Говорит, с бизнесом семейства Малук все равно покончено, а это предприятие как бы не фигурирует ни в каких документах и, значит, не будет со скандалом национализировано, поэтому он изъявляет готовность управлять им и дальше на свой страх и риск, а в новой для него функции, то есть в качестве хозяина, он впредь готов немного уступать в цене.
Сочтя, что самое мудрое в сложившейся ситуации — просто не вдаваться в подробности этого позорного и преступного предложения, я ответил на него презрительным молчанием.
Это молчание следует расценить как утрату дара речи от беспомощности. Но Малуков изменник расценил его по-иному и неверно, ибо принял Прейзинга, несмотря на жалкий его вид или, может, как раз из-за жалкого его вида — Прейзинг не брился уже сутки, что в сочетании с подпаленной одеждой и вставшими дыбом волосами придавало ему эдакий удальской вид, — принял его за крепкий орешек и ради доказательства того, что он и сам не хуже, вытащил из глубин своего серого габардинового пиджака телефон и уведомил органы о том, что у него в руках дочь Слима Малука.
