По самому краю обрыва шел Костя Цацаниди. Он был совсем не стар. Волосы еще не тронула седина, и глаза светились молодостью и силой. Таким он был, позвольте-ка, да, еще в Казани. Он один из всей компании ходил тогда в таких белых брюках. Вот именно в этих и в этой рубашке, которую сейчас рвет с него ветер. Рубашка расстегнута, и широкая смуглая грудь открыта ветру и солнцу.
— Здравствуй, Ваня, — сказал, улыбаясь, Костя и протянул Клинскому руку.
— Это сон, — констатировал Клинский, но голоса своего не услышал. Зато его, похоже, услышал Цацаниди.
— Сон, — согласился он. — Все — сон. И это тоже. И я, и ты…
— Чего ты хочешь, Костя?
Голоса снова не слышно.
— Хочу попенять тебе, Ваня.
— На что?
— Ты обещал, что не будешь больше продолжать работу, что не повредишь никому, что никто не пострадает.
— Мало ли, что я обещал.
— Ты поклялся…
— Ты умер, Костя.
— Я унес с собой твою клятву, а ты ее не сдержал.
— Ну и что?
— Ты ее не сдержал, и она пала на мою душу тяжелым грузом. Она не дает мне покоя.
— Грехи твои не дают тебе покоя. А мое слово здесь ни при чем, только я за него в ответе.
С грустной улыбкой Цацаниди покачал головой.
— Скоро ты будешь в ответе, скоро. Но я верил тебе, я думал, ты друг мне.
— Я друг тебе, Костя. Но тебе там уже все равно, тебе ничего больше не нужно, а я хочу жить. Я хочу пользоваться плодами моей работы. Моей, Костя, работы! Ты обманул меня в начале, я обманул тебя в конце. Мы квиты. Чего же ты хочешь теперь?
— Я хочу, чтобы ты разделил со мной все, что мы заслужили, ибо за то, что мы сделали, нам воздастся сполна.
Константин Цацаниди протянул Ивану Клинскому руку раскрытой ладонью вверх.
Остап сладко спал в удобном велюровом кресле, по-детски прижавшись щекой к мягкой обивке. Ему снилось, что его распекает начальник, причем распекает во всех смыслах слова: изо рта урчащего генерала валил огонь и дым. Остап вздрогнул и приоткрыл глаз.
Ильдар Каримов с очередной сигаретой в зубах завел машину и тронулся.
— Куда? — спросил Остап, выпрямляясь в кресле.
— Машину переставить. Солнце в глаза.
— Солнце? А сколько времени?
— Половина девятого.
Шульман присвистнул:
— Черт, я его проспал!
— Он не выходил. Я не спал.
Остап отыскал глазами темную «девятку», которая переместилась за другой куст. Ребята ходили вокруг машины, все четверо курили.
— Может, он проспал? — пробормотал Шульман.
— Во сколько у него самолет?
— В два часа.
— Не успеет. Поездов на Москву до полудня уже не будет, а на его таратайке он вообще только завтра доедет. Может, у него завтра самолет?
— Нет, сегодня. У него билет такой, дорогущая бронь с открытой датой. Бронь на такие места снимают ежедневно только за три часа до вылета рейса. Вчера он сообщил в аэропорт, что сегодня вылетает, его билет активировали на сегодняшний двухчасовой рейс.
— Не слышал о таком, — повел плечом Ильдар. — Надо будет учесть, иногда удобно.
Остап выбрался из машины и двинулся к ярославским оперативникам. Каримов из машины не выходил, он наблюдал за ними из-за полуопущенного стекла.
Шульман и еще двое направились к подъезду.
Через пятнадцать минут из дома вышел Остап, перекинулся парой слов с теми, кто ждал у «девятки». Они двинулись к дому, а Шульман сел в машину Ильдара.
— Что? — спросил Каримов.
— Ничего.
— Его нет?
— Нет, — кивнул Остап, помолчал и добавил: — он умер.
Домой Рокотова вернулась только в конце июня. Пока она лежала в больнице, Тимур и Кузя успешно сдали выпускные экзамены. Маше врачи разрешили поехать только на выпускной, Ильдар забрал ее на машине и на следующее утро доставил назад в палату.
Мальчики были такие красивые! В черных смокингах с белыми рубашками и бабочками, в лакированных туфлях. Им все купил Ильдар.
Ильдар! Как она могла так плохо о нем подумать! Плохо — это слабо сказано. Хуже не бывает. Марина Боброва хохотала до упаду, когда Маша рассказала ей о своих неоправдавшихся подозрениях.
В этих подозрениях не стыковалось все: и возраст Ильдара, который еще под стол пешком ходил, когда Клинский и Цацаниди уже работали в команде, и фирма, которую Каримов создал гораздо позже того, как Клинский смонтировал свой прибор, и даже те самые слова по телефону, испугавшие Машу. Ильдар говорил со своим завхозом о злосчастной кофемашине, которая ломалась уже четвертый раз. Это ее Каримов приказал не возить больше в ремонт и выбросить на какой-нибудь помойке, а вовсе не труп своей бывшей жены. И в Зеленоград он посылал за зависшим там актом выполненных работ, а не за тем, чтобы разобраться с Елабуговым.
И все же обида на Ильдара осталась. Обида за то, что он вот так, за ее спиной встречался с Тимкой. Они оба ей врали. И Кузька их покрывал. А она-то думала, что Ильдар упустил время, что Тимка для него потерян, что это только ее сын… Она растила, холила, лелеяла, ночей не спала… А он явился на готовенькое!
