Так вот, каждый понимал, что вокруг него много людей, но никто никого не видел. Потому разговоры на бегу велись деловые, но обрывистые.
– В натуре теплеет! – радовался бывший зек и нынешний местный клоун, который нигде не числился трудящимся, но вкалывал за троих везде, где надо было именно вкалывать. Ну, вы поняли, что это Артемьев Игорёк. Я потом о нём побольше расскажу. Он того стоит. Но сейчас не время. Сейчас надо рассказывать о радости, мучительно ожидаемой всеми. Которая, однако, как и всё самое хорошее, объявляется всегда сюрпризом, внезапно и как бы из-за угла.
– С юга тянет теплом!– восторгался голос Олежки Николаева.
Серёга Чалый, невидимый, но бегущий побыстрее, говорил только два слова, которые нравились всем.
– Пронесло, мля!
– Пронесло! – подхватывал самое точное определение конца ужаса народ.
– Пронесло, сука! Дышло ему в нюх, Ледовитому океану! Это он нам послал смерть ледяную, падла! – сравнительно нежно орал вдогонку уползающему как змей хладнокровный морозу дикому Толян Кравчук.
– Бляха! Я привык в трёх штанах ходить, в трёх свитерах и тулупе! Хожу, бляха, ноги не сгибаю. Как водолаз, мать его! – веселился Валечка Савостьянов. – А теперь в одних штанах и фуфайке я и работать не смогу. И уволит меня Данилкин нахрен. Пойду тогда на трассу милостыню сшибать у шоферов.
Все хохотали и понятно было, что много людей в тумане копошится, домой торопятся. Спешат все своих домашних обрадовать потеплением. Они-то не знают. Потому как в минус сорок семь без крайней нужды даже на крыльцо никто не выходил. Женщины, дети за месяц сидения в четырёх стенах аж пожелтели на лицо.
– Вот обрадуются-то жёны! – ехидно крикнул Кирюха Мостовой. – Шалавиться по теплу куда интересней, чем в дубак!
– Эй!– вставил парторг Алпатов Витёк, который дом свой чуть не пропустил. Чудом угадал, что свернуть надо. – Ты там не обобщай, Мостовой! Свою вон перевоспитывай, а чужих не марай.
– Я её убью, суку! – уже из-за своего забора пригрозил Кирюха вполголоса, чтоб Валентина не услышала через окна.
– Может ты и Стаценко Петюню ножичком в горло ткнул? – заржал Артемьев Игорёк смело. Потому что Кирюха всё одно его в туманище таком не догнал бы.
– Ладно, разбежались молча. Дома сейчас у всех дел будет невпроворот, – Чалый Серёга ради объявления привлекательного даже остановился. – Завтра всему совхозу целый день, если натурально потеплеет, приводить жильё в порядок! Собак на улицу, лишние дрова да уголь – по сараям, окна раздраить, бумагу снять. Кошму с дверей. Ну и по мелочам всё в норму привести. А я завтра к Данилкину забегу, перетолкую с ним как нам послезавтра на площади праздник тепла отметить. С водочкой, закусочкой и гармошками!
– Ура!!! – прямо-таки пропели все, кто бежал ещё, да и те, кто уже во дворах своих двери искал.
– По цепочке всему совхозу передайте! – Чалый тоже добрёл да своего штакетника. И казалось ему, что в доме темно. И крыльца он, как и все, не видел. Но нашел-таки дверь, ввалился в коридор и громко порадовал жену и дочь.
– Всё, Ира! Всё, Ленка! Выжили! Живём дальше! Тепло пошло!
Поужинал он, отдохнул час на диване и пошел на кухню к окну. Фонарик взял. Он ещё не отклеил бумагу от стёкол. Ещё порваться может бумага. А вот завтра таять на стёклах начнет, тогда и снимет. Он подышал в угол стекла и фонарь пробил дорожку света к градуснику. Было уже минус тридцать один.
– Ё-ё-о! – воскликнул Чалый Серёга как пацан, которому на день рождения обещали подарить лобзик, а принесли большой взрослый велосипед с фарой и переключателем скоростей. Жена тоже разглядела температуру из-под его плеча и аж прослезилась. Было от чего.
Весь следующий день, когда уже с утра было минус двадцать шесть и туман высшие силы зараз сдули с совхоза, все увидели друг друга во дворах. Люди носились из домов в сараи и обратно, нацепляли ошейники на собак, привыкших за месяц к глупой человеческой жизни в комнатах. Они отдирали кошму и снимали со стёкол защитницу бумагу, лезли на чердаки и выгоняли оттуда ещё не веривших во спасение своё всяких птиц и птичек, догадавшихся пережить страшный холод в соломе. Все мужики целый месяц взбирались с утра по лестницам к чердачной двери и кидали вглубь крошки хлебные, зерно из мешков, которые успели занести в тепло, картофельную кожуру и остатки от утренней каши, перловой да ячневой. Ну и в соломе птицы что-то своё, только им понятное, находили.
Они, вылетев из чердаков, соединились в большую тучу крылатую и разномастную, громко и радостно каркали, скрипели, пищали и чирикали над домами. Они тоже были рады и жизни, оставшейся у них, и только птицам доступному предчувствию весны.
А после дня хлопот домашних по сортировке всего спасённого пришел обещанный день праздника народного. Этот день был одинаковым во всех хозяйствах целинных, измученных заключением под стражу зверем-морозом.
