– Я три года молчал и теперь задыхаюсь. – сел на диване Дутов, упёрся ногами в столик, который тут же откатился по ковру на метр. – И раньше тяжко было, а сейчас что-то лопнуло во мне. Вчера буквально. Наверное, совесть порвалась окончательно на клочки мелкие. Не могу дальше так жить. И по-другому тоже не могу. Вот оно как вылупилось-то всё. Пропади оно пропадом. Как клоун живу. То одну маску надену, то другую. Бляха-муха…
Федор Иванович обхватил голову обеими руками, растрепал волос, подтянул столик и налил рюмку. Конфету развернул.
– А кто она? – спросила жена тихо и спокойно. Сняла шубу. Повесила в шкаф на плечики. – Ваша, колхозная? Совхозная, извини. Молодая, ноги длинные и в башке как в степи – ветер и пустота до горизонта. Угадала?
– Частично, – Фёдор Иванович налил, выплеснул в себя, не морщась. – Наша. Ноги длинные. В голове порядок.
– Любишь? – Нина села рядом и руками повернула голову его к себе. Чтобы глаза встретились.
– Нет. Люблю я тебя и пацанов наших. И буду любить до смерти, как бы у нас всё не повернулось. – Он вздохнул: – А с ней я три года уже почитай как. И хорошо мне, и худо тут же. Я не люблю её. Нет… Нет, не люблю. Она младше вдвое. И не охмуряла она меня, не липла. Даже не видела меня до того, как я сам случайно наткнулся на неё возле зерносклада. Нина, я не знаю, что это. Как называется – не знаю. Не любовь, не страсть. Но без неё не могу уже. И без тебя не могу, без сыновей. Решай теперь.
И он в два захода опустошил бутылку, съел конфету, потом лимон. Он кислющий кружочек желтый разжевал как колбасу. Без выражения на отекшем грустном лице.
– Решай, Нина. Как скажешь, так и будет.
– Ну, я не скажу, чтобы ты кого-то бросил. Меня, например с детьми. Её, например, с длинными ногами и порядком в голове.
– Как это? – Дутов, покачиваясь, встал и стал сверху смотреть на жену напряженно и губы его почему-то задрожали.
– Да никак. Мне хорошо с тобой и сыновьями. Ты моя стена. Щит и меч. Ты -хозяин жизни. Своей, нашей, твоих людей, народа совхозного. Да и сам ты нас бросить не желаешь.
– Никогда, – В левом глазу Фёдора, в уголке, образовалась прозрачная, горячая на вид капля. – Я давно хотел сказать тебе всё. Но не пришлось до поры. А сегодня обломался. Думал, выпью побольше и повинюсь. Вот. Делай теперь что хошь с виной моей.
– А где она, как найти мне твою лю… Ну, молодуху твою?
– Вот за нашим домом сразу. Тоже деревянный. Только маленький. Будь что будет, но поставить всё это кривое прямо просто насущно требуется, – проговорил, путаясь в словах, Федор Дутов и как стоял, так и рухнул на диван лицом вниз. Поворошился малость, да заснул, продолжая бормотать во сне невнятицу вперемежку с глубоким храпом.
В дверь, за которой укрывалась любовница мужа, Нина постучала обручальным кольцом. Звонко на морозе откликнулась золоту мёрзлая доска дубовая. Как короткая автоматная очередь. Открылась дверь быстро и на пороге Нина увидела высокую, красивую белокурую девушку в трикотажном линялом трико и больших домашних тапочках с белыми шариками, пришитыми к верху. Девушка вздрогнула, от потрясения открыла испуганно рот и отшатнулась назад так резко, будто это не жена Фёдора Ивановича пришла, а как минимум баба Яга из страшной сказки.
– Пустишь? – не здороваясь, сказала Нина Игнатьевна спокойно, мягко. – Или на морозе тепло познакомимся?
– Да что Вы! – Леночка распахнула дверь на весь проем и от тихого бархатного голоса Фединой жены дрожь в ней не сразу, но пропала. – Конечно! Проходите. Меня Леной зовут. Раздевайтесь. Вот тапочки ещё одни. Очень мягкие. Заходите, Нина Игнатьевна!
Так вот познакомилась Нина Игнатьевна с Леночкой Лапиковой. Просто, без неприятных взглядов и нервных эмоций, напряжения и неловкости. Только когда Леночка Лапикова дверь закрывала, сама испугалась, увидев свою руку. Пальцы всё ещё дрожали так, будто у неё температура под сорок. Леночка видела её издали не один раз и уже имела предположение, что жена Федина – человек прямой и разумный. Да и Димка Огнев, управляющей развлечениями, отзывался о ней по-доброму.
– Артистки все сволочи в принципе. И дуры конченные, – сказал он.– А Дутовская жена – категорическое исключение. Есть в ней и мозг, и душа честная.
Леночка помогла ей раздеться, проводила к креслу возле деревянного столика, принесла с кухни термос, чашки, шоколадки и яблоки на подносе.
– Любишь Федора? – спросила просто. Нина Игнатьевна, глотнув чая.
