– Начисть хлебало Зацепину. Пусть отвянет уже. Ей-то бесполезно говорить. Шалава, она и есть шалава до конца жизни. Мы ж сто раз говорили с ней, что пусть гуляет, мне по хрену. И живём так уже девять лет. Пацан уже, мля, во втором классе. И живем как договорились: каждый сам по себе. Без ругани и развода. Но ты ж, падла, совесть имей. Пойди, перепихнись, как собака, но потом домой вертайся. Стирай, вари, пацана воспитывай, уроки проверяй, полы мой в доме. Ну, бляха, не могу! Я её, суку, удавлю когда-нибудь. Вон, мля, рубаха на мне воняет. Нет, стирать ей некогда. Хрен чужой маячит в мозгах!
Олежка умолк и сел на корточки. Снег стал пальцем ковырять. Успокоиться не мог.
– Ладно, – Чалый похлопал Николаева по спине. – Пойди к Толяну Кравчуку и передай просьбу мою: пусть сгоняет к Зацепину. Миха, кстати, червонец у Кравчука занимал ещё до морозов. А отдать не торопится. Вот пусть он и червонец заберёт, и от Ольги твоей отмахнётся хоть на месяц, что ли. В рыло пусть пару раз въедет. Но без перебора.
– Спасибо, Чалый! Должок за мной! – крикнул Николаев Олежка на бегу. -Ты настоящий друг.
– Во, бардак! – хмыкнул Чалый. Дом красных фонарей, мля! И ничего. Живут. Второй десяток скоро пойдёт. Чё только не бывает. Век живи, век удивляйся!
И он пошел в дом. Ира уже поставила всё на стол и гладила в углу бельё на маленьком узком столике. Серёга сам сделал.
– Сейчас суп налью. Садись уже, – Ирина прошла мимо, к печке, и Чалый с удовольствием похлопал её пониже спины, где всё было вылеплено природой просто идеально.
***
Костомаров приехал с Василием Степановичем на белой «Волге» Данилкина.
Он был с такого похмелья, что толком и не видел, куда идёт. Степаныч под руку подправил его к ступенькам и с трудом дотащил пропащего до кабинета.
– Ты вот чего, Сергей! – Данилкин налил ему стакан водки, бутылку закупорил пробкой самодельной из бумаги и сунул её Костомарову во внутренний карман драпового пальто. – Пей сейчас, чтоб глаза открылись и гуляй домой. Там спать ложись. Допей, сто граммов оставь и высыпайся до утра. Потом потолкуем кое о чем и дальше жить будем. Меня в мае в обком заберут. А тебе тут главным агрономом оставаться. Надо мне завтра понять твой настрой.
– Я не могу домой, – тихо прохрипел Костомаров. – Там Нинкин призрак. Привидение. Ждёт. Губы кровью моей намочить мечтает. И высосет всю! Она отомстит. Она может! Злая была баба.
– Ты рот закрой и нигде больше херь эту не гундось! – прикрикнул на него Данилкин. – Не хватало, чтобы посторонние стали догадываться. Полынью, куда Нинку спустил, хорошо снегом завалил? Поверху припорошил после всего? Следы замёл?
– Метлой, – Костомарова стало тошнить и он согнулся, закашлялся. – Я потом метлу принес. Задом шел и заметал. Да и буран потом пошел. Нет там ничего. Не видать.
– Но в апреле, когда таять начнет лёд, ходи туда каждое божье утро. По рассвету. Потому как вытолкнет её из-подо льда. Трактор чтоб на берегу стоял. Не забыл, как ездить-то на тракторе? Выдавит её – отвези за двадцать третью клетку. Там ров есть. Помнишь? Подкопаешь сверху траву, пласт подыми и отложи в сторону. Положишь её туда, сверху накроешь плотно пластами. Притопчешь. А в мае уже и зарастет все. Вечное пристанище, прости господи.
Костомарова вырвало прямо на пол. Он зарыдал, опустился на колени и стал биться головой о пол, прямо по тому месту, куда его вырвало.
– Ну, скотина! – Данилкин шагнул назад и позвал шофера. – Там ведро внизу, вода, тряпка. Давай, Степаныч. А ты, ухарь, раз уж наложил в штаны, то не ходи домой. В ленинской комнате ночуй. Василий Степаныч тебе там раскладушку поставит и постелит. Пойдём.
…И через полчаса Костомаров проблевался еще раз уже в ленинской комнате, потом выпил из горла граммов сто пятьдесят и упал на раскладушку.
– Нормально лёг, – проверил директор. – Только на бок перевернем его, Вася, а то, не дай бог ещё…
***
Утром рано, девяти ещё не было, Данилкин выпил дома стакан чаю и побежал в кабинет. Даже пальто не скинул, сел торопливо к телефону поближе и набрал межгород.
– Двадцать восьмая, – отозвалась телефонистка.
– А! Танечка! Это Данилкин. Привет, красавица. Мне в Кустанае дай два – сорок шесть-одиннадцать.
– Как здоровье, Григорий Ильич? Все хорошо? Сейчас будет.
– Управление. Малович, – донёсся бодрый голос капитана из далекого кустанайского областного управления милиции.
– Доброе утро, товарищ капитан! Данилкин беспокоит из «Корчагинского».
Ты, Саша, просил позвонить, когда вернётся Костомаров. Так вот он и появился вчера вечером. Говорит, месяц в Кустанае жену разыскивал.
– Привет, Ильич! – Малович обрадовался звонку. – Ну и? Нашел он её?
– Никак нет! – печально ответил директор Данилкин. – Вернулся весь в горе горьком. Пил сильно от переживаний. Но сегодня будет уже в состоянии с вами общаться. Я его своим методом привёл в норму.
– Добро! – Малович почему-то обрадовался возвращению Костомарова.– Сегодня не получится. Но завтра утром приедем с Тихоновым. Ты нам, как обычно, жильё подготовь и еду. Мы с недельку у вас погостим. Лады?
