– Вот… – Данилкин, директор, закрыл глаза и лицо к потолку поднял. Вздохнул. – Вишь, как садануло человека горе. Не нашел нигде жену, да и запил. Звонил мне пару раз в неделю. Отмечался, что живой, но пьёт сильно.
Отпуск без содержания просил дать. Я дал. Хрена тут было делать в тот колотун? Пусть, думал я, запьёт горесть свою. Вообще распался человек на кусочки рваные, обожженные. Приедет – не узнаешь.
– А чего ему приезжать? – Чалый хмыкнул и уставился острым глазом в Данилкина. – Ты в мае в обком уходишь, так? На место спившегося экономиста ты посадишь трезвого. Так? А то Костомаров мозг пропил и насчитает такого, что тебя и в обкоме тряхнут. А он же всегда агрономом хотел стать, значит станет теперь. Посевная на носу. Агроном бывший в могиле. Экономистом посадишь Расторгуева Ивана. Я тебе ещё пять лет назад говорил. Парень после экономического факультета пашет на тракторе. В третьей бригаде. Вот Костомарова агрономом ставь. У нас – что есть агроном, что нет его – без разницы. Нам вот эту старинную технику дали, установки все по технологии обработки земли дали. Отступать от них не велено. Так что, агрономом хоть Игорька Артемьева ставь полуграмотного – ни хрена не произойдёт. Костомарову там и место. А чего ты, Ильич, про него вспомнил-то?
-А он приедет сейчас. Звонил. Говорит, что и жену не нашел, и всё что мог выпил. Забил горе вглубь. Я за ним Степаныча отправил. Скоро дома будут.
– Ну а мне-то какая в хрен разница: сегодня он приедет или вообще не приедет? На автобусе или в твоей персоналке. – Чалый закурил и посмотрел на Данилкина с любопытством. – Мне ты это всё зачем персонально докладываешь? Он тебе особо дорог чем-то? Или обязан? А, может, ты ему?
Нахмурился директор Данилкин. Поднялся. Ходить стал по кабинету. Бормотал что-то не слышное.
– Не хотел я тебе говорить. – Данилкин остановился напротив Серёги Чалого. – Ну да нет выхода. Кроме тебя никому здесь довериться не могу. Костомаров мне огромную свинью подложил в отчетах позапрошлого и прошлого года. А я эту туфту подмахнул своей росписью. Бумаги те я прочитал тогда внимательно. И отправлять в обком не стал. Неделю сидел, переписал всё. И свои отправил. А за те бумаги, которые он составил, не прочитай я их вовремя, меня не в обком, а в тюрьму пересаживать надо было бы. Такие дела. Ну, хорошо, эти два последних отчёта я переписал. А все предыдущие не трогал даже. Подписал и наверх отправил. Вот если из Москвы захотят коплексную проверку сделать, они их прочтут точно. А там приписана ровно половина от натурального урожая. Спросят Костомарова, откуда такие цифры, он и скажет, что я приказал. Тогда мне тюрьма. А его просто с должности снимут.
– От меня-то чего хочешь, Григорий Ильич? Чтоб я подумал, будто Костомаров сам осмелел, обнаглел и через стопроцентные приписки совхоз в передовые вытащил? Я про отчёты ваши не знаю ничего и знать не хочу. Но ты-то меня за идиота тоже не держи. А то неловко мне. Ты что, передумал Костомарова и агрономом ставить? Мечту ему поломать? Я вижу, что побаиваешься ты Костомарова, Ильич. Не буду говорить, за что. Ни тебе, ни проверяющим, ни мусорам. Слово ты моё знаешь. Но что от меня-то хочешь? Не пускать в совхоз тёзку моего? Или дом его спалить, чтобы обратно уехал в Калугу свою? Что-то не уезжает сам. Жена испарилась. Сам спился, считай. Чего ему тут тосковать, в нашей «черной дыре»?
– Нет. Погоди, – Данилкин взял Чалого за плечо. – Тут дело не в Костомарове. Хрен с ними, с приписками. Кто не добавляет цифири к урожаям? Назови хоть одно хозяйство. Ну, может, «Альбатрос» один. А дело было в Петьке Стаценко. Царствие ему небесное, как говорила мама моя, покойница. Он на меня уже восемь бумаг настрочил в область. Хорошо, там свои ребята читали. Притормозили бумажки. А Петька и в Алма-Ату собирался ехать с докладными, и в Москву. И если хоть в одном месте бы кто-нибудь вник в его рапорта, конец мне. И как директору, и как обкомовцу. Там за все годы, с пятьдесят седьмого начиная, я себе на расстрельную статью отчётов насочинял. А цифры-то изобретали Костомаров с женой своей. Я же Петьке Стаценко не рассказывал ничего. Он сам бумаги просматривал и под моей подписью свою ставил. Главный агроном же. Он и сообразил легко, что писали Костомаровы, а хотел этого я.
