Где-то в Деревне подул ветерок. Он пролетел через окна дома, где жил Рамон и его семья. Рамон вдруг сел в постели, где он вот уже несколько дней болел, и понял, что жар уходит.
Слепой почувствовал, что ветерок раскрыл окна и приподнял один край висевшего на стене гобелена. Он стал щупать ткань и понял, что стежки стали такими же ровными, как раньше.
Мэтти застонал и еще крепче вцепился руками в землю. Теперь вся его сила, и кровь, и дыхание входили в землю. Его мозг и душа стали частью земли. Он стал подниматься. Он парил, бестелесный, наблюдая за своей напряженно дергающейся человеческой оболочкой. Он охотно отдался этому, обменял себя на все, что любит и ценит, и почувствовал свободу.
Вождь пошел вперед. Он вытер лицо руками и почувствовал, что раны заживают, словно бы их чем-то смыли. Теперь он хорошо различал тропу, потому что кусты отступили, их листья засветились новым оттенком зеленого, а среди них пестрели бутоны. На одном из кустов появилась яркая желтая бабочка, посидела немного и улетела. По бокам тропинки лежали округлые камни, и солнце просвечивало сквозь кроны деревьев. Воздух был свежий, он слышал, как неподалеку шумит ручей.
Мэтти все видел и слышал. Он видел, как Джин в саду весело приветствует своего отца; он видел Ментора, вновь сутулого и лысого, махавшего ей с тропинки, по которой он шел к школе с книгой в руке. На его лице вновь появилось родимое пятно. Он вновь полюбил стихи. Мэтти слышал, что он читает наизусть:
Он видел строителей стены, которые оставили свою работу и ушли.
Он слышал, как новенькие поют на своих языках — на сотнях разных языков, но они понимали друг друга. Он видел женщину со шрамом, которая гордо стояла рядом со своим сыном, а жители Деревни собирались, чтобы послушать пение.
Он видел Лес и понимал, что хотел сказать Видящий. Это была иллюзия. Это был запутанный узел страхов, обмана и мрачных схваток за власть, которые велись подспудно и едва всё не разрушили. Теперь Лес распускался, словно цветок, и из него исходили лучи новых возможностей.
Проплывая над Лесом, он увидел себя, все более неподвижного. Он чувствовал, что дышит медленно. Он вздохнул, отвернулся и почувствовал в душе мир.
Он смотрел, как Кира просыпается, и увидел, что Вождь нашел ее.
Кира взяла тряпочку, прополоскала ее в ручье, вернулась к Мэтти и протерла его лицо. Вождь перевернул мальчика. При виде его она всхлипнула, но с радостью отметила, что раны исчезли. Она помыла ему руки и ладони. Кожа была плотной и чистой, никаких шрамов.
— Я познакомилась с ним, когда он был маленьким мальчиком, — сказала она плача. — У него всегда было грязное лицо и шкодливый характер.
Она пригладила его волосы.
— Он называл себя Свирепейшим из Свирепых.
Вождь улыбнулся.
— Он таким и был. Но это не было его настоящее имя.
Кира вытирала слезы.
— Он так хотел получить настоящее имя в конце похода.
— Он получит его.
— Он хотел быть Вестником, — рассказала Кира.
Вождь покачал головой.
— Нет. Вестники уже были, будут и новые.
Он наклонился и торжественно положил ладонь на лоб Мэтти, над закрытыми глазами.
— Твое настоящее имя — Целитель, — проговорил он. Вдруг в кустах раздался хруст, напугавший их обоих.
— Это еще что? — спросила тревожно Кира.
При звуке ее голоса из своего укрытия показался щенок. Его шерсть была вся покрыта веточками.
— Да это же Шкода!
Кира взяла его на руки, и он стал лизать ее ладонь.
В это время Вождь осторожно поднял то, что оставалось от мальчика, и приготовился нести его домой. Где-то вдали раздалось погребальное голошение.
