– Что я буду делать с вашим сочувствием? – спокойно и жестко спросила девочка. – Украшу им стену в спальне? Мне нужно не сочувствие, а жизнь того, кто убил моего брата.
– Не слишком-то милосердно для благородной девицы, – с легкой укоризной заметил Мак-Лауд.
– Зато справедливо. – Бланка отбросила капюшон и с мрачным вызовом посмотрела на возвышающегося над ней человека. – Хайме ничем не провинился ни перед Богом, ни перед людьми.
Поскольку никто не нашелся с ответом, она прошла между гостями замка, посмотрела на хлопоты в нижнем дворе и согласно кивнула:
– Конечно, Рамон и Тьерри. Странно, что Гиллем не потащился вслед за ними.
– А куда они собрались? – неожиданно полюбопытствовал Дугал.
– В холмы над Од, за лигу или две отсюда к полудню, – проговорила девочка, высматривая среди передвигающихся внизу фигурок кого-то определенного. – Там хорошая соколиная охота, – она наклонилась вперед и звонко выкрикнула: – Эй, Тьерри! Когда вы вернетесь?
– Сегодня, ближе к ночи, или завтра днем! – донесся в ответ глуховатый, слегка растягивающий слова голос.
«У них родственника убили, не сегодня завтра пожалует делегация из епископства, разыскивать волкодлака, а они как ни в чем не бывало отправляются гонять зайцев или кто у них тут водится, – изумленно подумал сэр Гисборн. – Конечно, здешнее семейство отличается изрядными странностями…»
– Сомневаюсь, что им удастся добыть хотя бы самую неповоротливую цаплю, – словно услышав размышления гостя, вздохнула Бланка, почему-то обращаясь к Мак-Лауду. – По-моему, им просто хочется уехать отсюда и подумать, как нам жить дальше.
– Их можно понять, – согласился шотландец, тоже бросив взгляд на хлопоты внизу. Гаю послышались в голосе компаньона подозрительные нотки, те самые, предвещавшие рождение нового невероятного замысла, и он пообещал себе, что приложит все усилия, дабы отговорить Дугала от задуманного. Неужели ему недостает уже имеющихся неприятностей?
Человек, удобно сидевший на груде заросших полынью валунов, рассыпанных в опасной близости от среза длинного каменистого откоса, пристально смотрел вниз, в медленно затягиваемую вечерним сумраком долину. Здесь, на облюбованной им вершине, призрачный осенний день ненадолго задержался, и, когда он поднимал взгляд, ему открывался багровый краешек ныряющего в далекий океан солнца. Внизу расстилались владения наступающей ночи, мелькали огоньки разжигаемых костров. В тишине он отчетливо слышал перекликающиеся голоса, фырканье уставших лошадей и недовольный клекот голодных охотничьих соколов. Он различал даже шоркающий звук кремня, шелест материи разворачиваемого походного шатра и стук топоров – слышал и видел все, оставаясь незамеченным, хотя устроился прямо над разбиваемым лагерем. При желании он мог запустить камешком точнехонько в вывешенный над костром котелок. То-то бы поднялся крик!
К сожалению, ему не требовалась паника. Во всяком случае, не требовалась сейчас. Люди внизу должны оставаться в неведении относительно его присутствия. Поэтому он продолжал сохранять неподвижность, сливаясь с выгоревшей на солнце и начавшей вянуть травой, камнями и вечереющим небом. Это тоже входило в Игру – иногда лучше повременить с нападением и потратить время на тщательное изучение обстановки.
«Сделай одно верное движение и добейся успеха, вместо того, чтобы совершить десять ошибочных, – так говорил человек, научивший его обращаться с мечом, и доказавший, что в руках знающего человека любой предмет превращается в оружие, а когда не остается ничего – всегда можно использовать данное от Бога, то есть самого себя. – И не суетись! Почему ты вечно суетишься, дубина?»
Теперь он мог вспоминать давние уроки с благодарностью и втайне удивляться, как у его наставника хватило терпения возиться со столь неподатливым материалом, звавшимся Дугалом Мак-Лаудом, и вколотить в упрямую шотландскую голову толику здравомыслия. «Вколотить» в прямом смысле этого слова – наказание за любую допущенную ошибку, за невнимательность, просто за попытку отлынивать было быстрым и очень болезненным.
