По небу неслись облака, закрывая солнце. Тони чувствовал себя запертым в горячем, тесном дворике в окружении гнетущих стен и темных окон. Он обругал себя за то, что не проявил твердости и не отказал Риффу. Надо было раз и навсегда прояснить свою позицию, чтобы дошло даже до последнего глупца.
Надо было довести до конца свой план и отправиться на пляж. Он бы сидел на берегу, чувствуя на губах вкус соли, зарывшись пальцами в песок и устремив взор на звезды, и что-то могло произойти. Нечто волшебное, что он так искал, могло бы свалиться прямо с неба.
Что бы это могло быть? Еще один пляж? Водопад? Стая из тысяч птиц, летящих ровным строем? Несущаяся по небу ракета? Трапеция, свисающая с луны? А может, девушка? Почему бы нет?
Облака ушли, и небо стало синим, потому что день изнуряющей жары сменялся сумерками. Док крикнул ему, что для наемных работников рабочее время закончилось, а для боссов нет, и что недоделанное может подождать до утра. Пусть только убедится, что дверь в подвал заперта, и идет выпить чего-нибудь холодненького.
– Сегодня вечером будет жарче, – сказал Док, стоя в дверном проеме и обмахиваясь старым журналом по фармацевтике. – А завтра будет еще жарче.
– Тоже так думаю, – согласился Тони.
– Закроюсь сегодня пораньше, часов в девять, и пойду в кинотеатр с кондиционером, – сказал Док. – Если хочешь съесть со мной сэндвич и выпить бутылочку пива – приглашаю. Но если ты хочешь побыть с девушкой, то я тебя отпущу и куплю билет…
– Я бы не прочь, Док, – ответил Тони. – Но меня уже пригласили.
– Ты, Рифф и две девушки?
– Не совсем. Мы с ним встречаемся в центре. На танцах.
– Что ж, не могу тебя винить, что ты мне отказываешь. – Док пожал плечами. – Но как можно танцевать в такую жару? Ты будешь не один, вот и ответ на мой вопрос. Утром увидимся?
– Да, утром. – Тони опустился на колени, чтобы защелкнуть замок на двери подвала. – Не волнуйтесь, Док. Я зайду часов в девять и помогу закрыть ставни на окнах.
– Спасибо. В некоторых мирах на окнах магазинов должны быть железные ставни.
– Это из-за пуэрториканцев, – сказал Тони.
– А не из-за твоего дружка Риффа и прочего сброда? – иронично поинтересовался Док. – Ладно, Тони, увидимся завтра, и не беспокойся о ставнях. Я сам справлюсь. Но будь сегодня осторожен.
Всвадебном салоне хватало места лишь для трех швейных машинок, трех манекенов, столика для раскройки ткани и маленькой примерочной кабинки. Вывеска в витрине гласила, что здесь говорят на английском. Салон принадлежал сеньоре Мантаньос – вдове средних лет, которая решила, что такая вывеска может привлечь не только пуэрториканцев. Но вывеска, написанная аккуратными золотыми буквами, достаточно большими, чтобы их мог прочитать любой, провисела уже неделю, и за все это время хозяйке не пришлось ни слова произнести на английском.
Раздосадованная тем, что люди могут быть таким нетолерантными, сеньора ушла пораньше, чтобы принять ванну и переодеться. Две ее подруги – свахи-любительницы – вознамерились привести в гости джентльмена, который уже приличное количество лет прожил вдовцом. Вечер не обещал облегчения от жары, и сеньора хотела поставить в холодильник кувшины с чаем, кофе и лимонадом, а также вино и пиво.
Несколько томительных мгновений она колебалась, можно ли оставить салон на попечение Аниты Паласио. Анита была неплохой швеей, хорошо обученной еще в Пуэро-Рико, но в Нью-Йорке совсем отбилась от рук. Анита объяснила, что хочет задержаться только затем, чтобы помочь Марии Нуньес подогнать платье, в котором та собирается пойти сегодня на танцы. Танцы состоятся в центре, где раньше была церковь, и все эти объяснения казались достаточно пристойными.
Сеньора все же ушла, но прежде дала девушкам множество наставлений: убедиться, что обе двери надежно заперты, а железные ставни на витрине закрыты, чтобы англы не украли платье с выставленного в ней манекена.
Она направилась к многоквартирному дому, где жила, спеша не потому что опаздывала, а чтобы как можно меньше находиться на улице. В последние месяцы сеньора слишком часто становилась мишенью мерзких мальчишек. Блондины, рыжие, некоторые с веснушками, и все – ирландцы, поляки и бог знает кто еще. Зачем Господь создал все эти страны и народы – загадка, которую она никак не могла постичь.
И вот, когда обе двери салона были надежно закрыты, а шторы опущены, Мария вышла из примерочной кабинки в белом платье.
– Как ты думаешь, сможешь переделать платье к вечеру? – спросила она Аниту.
Анита с зажатыми во рту булавками только кивнула. Ее черные дикие глаза в темноте становились только ярче. Почти восемнадцати лет отроду, Анита была на дюйм или два выше Марии и на несколько дюймов полнее в груди и бедрах. Бернардо клялся, что его девушка, должно быть, умеет таять и вливаться в свои платья так, что они облегают ее, словно вторая кожа, – ну честное слово, как влитые!
