Весы Лингамены полностью

— Я иносказательно говорю. Рушить здесь — это прекращать болтать и приступать к делу. К этому меня, возможно, привела Сила, — продолжил Ящер. — Хотя учитель не одобрил бы мои методы, это точно. Он всё хотел для всех разжевать, по полочкам разложить, чтобы донести в максимально внятной и понятной форме до каждого жителя земли. Он всё думал, что его идеи будут потихоньку впитываться и разрастаться, расходиться концентрическими волнами как от брошенного в пруд камня и так находить отклик во всё большем количестве сердец. Он надеялся пробудить это погрязшее в тотальном потреблении общество с помощью книг и лекций. Но его главное отличие от меня в том, что он всю жизнь только хотел, думал, собирался, собирался собраться, но в итоге ничего не изменил, даже не завершил своё описание нового мира. Нет, я не отрицаю силу книги как таковой. Были книги, которые меняли мир. Но они, я считаю, приходили точно в своё время и в определённом месте, куда вела их, разумеется, та же Сила. Все эти книги человечество знает и любит до сих пор. Но кто скажет, сколько было других сильных, искренних, ничем не уступающих этим провозвестникам нового книг — но все они потонули в безвестности, как и их авторы? Выходит, без вмешательства Силы любая книга — это всего лишь большая куча букв?

Впрочем, это лирика, которую я на тот момент полностью отбросил в сторону. Человек, громыхающий повсюду революционными идеями, но сам при этом остающийся кабинетным учёным, не способным изменить даже свою собственную жизнь — обречён. Так, не имея, быть может, солидной теоретической базы, я пошёл напролом. И когда я узнал о вашем институте и эксперименте под Колпаком, я снова увидел свой неизменный дом в поле под восходящим солнцем. И полыхнуло — вот оно!

— Какой дом? — послышалось сразу несколько голосов.

— Дело в том, — отвечал Ящер, — что когда-то ещё до смерти учителя в важные и ответственные моменты у меня стал возникать перед глазами образ бревенчатого дома, стоящего в чистом поле. Не знаю, откуда это взялось. Но я его не выдумывал, не представлял — он просто появился. Я всегда отмечаю на нём резные ставни и околицу вокруг. И я знаю, что всё это не «машинное», а сделано с любовью руками мастеров, возродивших забытое искусство. И когда я отвлекался от выбранного пути, видение дома обязательно посещало меня и влекло обратно как свет, как символ девственной чистоты, к которой надо стремиться.

После этих слов Ящер с минуту молчал, и все ждали завершения рассказа.

— И когда я увидел дом там, под Колпаком, — наконец заговорил он, показывая на экран, — то понял, что не ошибся, что именно туда настойчиво вела меня Сила все эти годы.

Здесь стало ясно, что рассказ Ящера окончен, и на сей раз никто не стал ничего комментировать. Дарима поднялась, поблагодарила всех за участие и отключила экраны.

— Ну что же, — сказала она, — после многотрудных часов работы пора бы и честь знать. То есть, я хотела сказать — разъесть дружественный обед… Ящер, скажи нам на милость, ты «машинную» пищу-то ещё вкушаешь? А то без этого тут, чего доброго, с голоду ещё уморишься, мы, знаешь ли, свою петрушку в ИКИППСе пока не выращиваем!

Тут послышались смешки и одобрительные возгласы. Ящер понял, что над ним шутят по-доброму и решил принять предложение.

— Ребятки, кто помоложе! — послышался как бы между делом голос Лингамены, — не забудьте сходить в Запретную Комнату и нажать там эту страшную Кнопку. Завтра бы уже хорошо — если никто не против, конечно, — наведаться под Колпак. А сейчас пора мыть руки перед едой!

Кнопку тут же вызвался нажать я и тихо ретировался. О, нет, я не забыл её манящие очертания — она по-прежнему привлекала меня. Но как быстро, однако, всё изменилось. Если бы я нажал её в тот раз, то уподобился бы Ящеру и сорвал Эксперимент, а теперь мы нажимаем её попросту потому что другого уже не дано.

И вот она — Запретная Комната. Я снова на пороге под мерцающим фиолетовым сигналом, издали смотрю на Кнопку. Но на этот раз я почти спокоен — слишком уж много различных событий навалилось на нас за последнее время — а люди, говорят, даже к войне привыкали. И всё же, должен признаться, сердце моё всё равно постукивало сильнее обычного. Я направился к прозрачной дверце и быстро открыл её. Предо мной предстала прекрасная нагота нашей Красной Красавицы. Один импульс, и ладонь неспешно обтекла её выпуклые прелести. Никакой дрожи. Бум. Легендарная чаровница утопла в синем бархате приборной панели. Тройное протяжное «пи-пи-пи» огласило комнату. Знакомая нота. Наверно, «ля». Ну вот, теперь осталось сообщить поселенцам о завтрашнем визите, но на это уж нет моральных сил. Пусть «Эклида» скажет за меня всё необходимое. Эклида — наш электронный диктор. У неё лучше получится. Она-то со стыда не сгорит.

— Эклида, будь добра, — попросил я помощницу, — сообщи внутренним, что наша делегация пожалует к ним завтра после девяти утра. А поле будет отключено ровно в 10.