Выговорив заготовленные слова, учёный сконфузился, и взор его поник. Он совершенно не представлял себе, что такое отношения мужчины и женщины. Внутри него клокотало прекрасное новое чувство, но Гелугвий, привыкший всю жизнь иметь дело только с вычислительными машинами, и понятия не имел о том, как у людей возникает взаимность; не ведал он, что ждать её порой приходится очень долго.
Мы не знаем доподлинно, что в эти секунды промелькнуло в сердце Наланды, но она сказала:
— Здравствуй, Гелугвий. А что же мы такого сделали? И уж тем более, лично я. Баклуши мы били 50 лет кряду. А вот вы там действительно трудились денно и нощно!
Гелугвию почудилась в этих словах страшная правда, которой все мы, работники ИКИППСа, в последнее время были заражены. Он решил, что Наланда в своих лукавых речах выражает ему всё накопившееся за долгие годы презрение, уличая его одного в их общей, икиппсовской беспомощности. На учёного было страшно смотреть. Обычно выделяющийся среди всех своим значительным ростом, сейчас Гелугвий стоял перед Наландой будто съёжившись; маленький и сморщенный, непропорционально сложенный, он замер, нелепо свесив голову, и кудри его торчали в разные стороны.
Наланда ухмыльнулась про себя: «Так вот, оказывается, какие они, эти учёные дядьки, ходившие в наших надсмотрщиках столько лет! А какой он забавный и непосредственный!»
— А вы для нас как инопланетяне! Мы людей-то 50 лет не видели! — добавила Наланда, издав предательский смешок, вырвавшийся из её уст как спонтанный жест одобрения.
Но Гелугвий, на его беду, не имея практически никакого опыта общения с противоположным полом, воспринял этот жест как пощёчину. И, как мы узнаем в дальнейшем, это чуть не изменило ход всей нашей повести.
А меж тем до отключения Колпака оставались считанные минуты. Штольм с Лингаменой расположились в Запретной Комнате у кнопок управления.
— А что, Лингамена, — подмигнул старшему товарищу Штольм, — может,
— Ужас, — притворно строго сказала Лингамена. — Где ты этого набрался, Штольмик?
— Ну что ты! О таком можно прочитать лишь в жутких хрониках тёмных веков…
— Сдаётся мне, — как бы между делом заметила Лингамена, — на каждый век найдётся свой хвостатый Ящер, вот и наш не исключение… Когда я уходила, ты, помню, начинал тут ещё молоденьким, чуть старше Гелугвия. И у тебя, кажется, были такие смешные усики. А теперь ты такой матёрый учёный. И ни тебе усиков, ни волос. Как время-то бежит.
Последовал обмен понимающими улыбками: покровительственная Лингамены осветила благодарную Штольма. Затем учёные вернулись к датчикам. 9:59. Потекла последняя минута пятидесятилетнего эксперимента. Пяти десятков лет веры и научных экзерсисов крепкого засола.
— О чём ты думаешь? — спросила женщина.
— Да так. О чём может думать «матёрый ученый»? О том, как он будет воплощать свою идею в изменившихся условиях. 20 лет учился, 40 лет мечтал, — ответил Штольм, привычным жестом поднимая очки на лоб.
— Ту же идею в новых условиях?.. Я смотрю, ты всё так же забавляешься с этими стёклышками на носу, я помню…
Но она не договорила. Запищал обратный отсчёт времени, и рука Штольма потянулась к кнопке отключения поля.
— Ты ещё можешь успеть остановить меня, — быстро бросил Штольм коллеге.
Женщина лишь весело хмыкнула. С последним сигналом Кнопка Кнопок вдавилась в приборную панель, и на мониторах возникла картинка поселения. В динамиках запели птицы, и зашумел ветер в поле.
— Ну-с, давайте посмотрим на них! — громко выдохнула Лингамена. — Надеюсь, там наши ещё в грязь лицом не ударили? Или Ящер там один за всех говорит?
Они прильнули к экрану. Всё было как на ладони. Монитор на мгновение выхватил и будто специально приблизил задумчивое лицо Наланды.
— Наланда! — с волнением ахнула Лингамена. Эклектида единственная из нынешних работников ИКИППСа присутствовала при «закладке» города и проходе поселенцев через туннель. И сейчас в голосе старой учёной вместо обычных ноток сарказма слышалась лишь светлая грусть ностальгических воспоминаний. — Она была ещё совсем девочкой, когда решилась на Эксперимент во имя науки!
Штольм участливо смотрел на коллегу.
— Да. Понимаю, о чём ты, — негромко сказал он. — Мы не имеем права отступать.
С момента открытия внутреннего города потекли уже вторые сутки, и захлестнувшая нас волна напряжения теперь неуловимо уходила в длительный отлив. Невидимые своды Колпака Неймара, скручивавшие пространство в бараний рог и замыкавшие его вокруг крохотного островка земли, сейчас были убраны, а кармосчётные машины ИКИППСа впервые за последние полвека стояли без дела. Долгий эксперимент был наконец завершён.
