Так, от раза к разу навещаемый мамой, проводил Гелугвий свой одинокий месяц: бессонными ночами он то бродил по дому из угла в угол, то сидел, буравя невидящим взором картину над кроватью. Каждое утро учёный появлялся в ИКИППСе и до вечера работал в зале номер пять — его эксперимент разворачивался и набирал силу. Мы же, едва успевая обмолвиться с Гелугвием парой незначительных фраз, брошенных при встрече в коридоре, до поры до времени вообще не имели ни малейшего представления, чем занят наш коллега. По одному внешнему виду учёного нельзя было судить об успешности задуманного им проекта, и нам оставалось только ждать его завершения. Но вот время пришло, и как-то поутру Гелугвий сам заглянул к нам рабочую комнату. Вид у него был, конечно, взволнованный, но вовсе не обречённый, как непременно представлялось Штольму до этой встречи. Последнему упорно казалось, что если они сообща за 30 лет лишь немного продвинулись к цели, то искать что-то на ниве кармопроцента в одиночку, тем более всего за месяц, — и вовсе имеет совсем мало смысла. Штольму, тем не менее, вскоре предстояло признать, что он слишком погряз в традиционном видении проблемы и незаслуженно отсекал сомнительные с виду варианты…
— Пойдёмте все со мной, — позвал нас Гелугвий и обернулся, показывая рукой назад. — Туда, в зал номер пять.
Штольм, проходя мимо товарища, стоявшего у двери и ждавшего, пока все пройдут, по-доброму усмехнулся и похлопал того по плечу.
— Что ж, веди нас, друг, — сказал он походя, — мы жаждем открытий!
В зале номер пять б
— Хм, — подал голос Штольм. — С первого взгляда тут, конечно, ничего не понять. Но, помнится мне, ты, Гелугвий, хотел просчитать всю карму. Всю что ни на есть!
— Не говорил я тебе такого! — возмутился Гелугвий. — Я просто хотел…
— Ты часто был не в себе, — мягко ответил Штольм, — не обижайся, прошу.
— Наверное… Но
— Но это же частный случай, а не доказательство? — промолвил я и вопросительно посмотрел на Гелугвия.
— Разумеется. Я всего лишь искал одноранговые цепочки, имеющие лишь прошлую и настоящую точки связи. Наш мир и состоит из множества подобных точек, при интегральном исчислении которых предшествующие им цепочки становятся всё менее значимыми.
— Ты что-то перемудрил, дорогой, — с сомнением заметила Лингамена. — Может, ты хочешь сказать, что и закон кармы — не значимый?
— Вовсе нет! — воскликнул Гелугвий. — Всё и делается для того, чтобы его доказать. Высчитывая эти условные пять минут мира, я обнаружил, что древа Бульштадтского содержат три подмножества взаимозаменяемых элементов, которые в нашем прошлом алгоритме не отсеивала анизотропная решётка Кардано, потому как наша реализация её на двойственных связях, по всей видимости, ещё хромает. А теперь же, используя прецедент значимости, мы имеем возможность находить соседствующие события из кривой Эзнера, пропущенной через гибролот Акта.
— О, друзья, — воодушевлённо произнесла Лингамена, — чувствую я, наш затворник не зря поработал. Эту находку мы можем использовать для усовершенствования моих новых Весов, и это, я думаю, повысит скорость работы наших алгоритмов.
— Поздравляю, — сказал Штольм товарищу. — А я, честно говоря, думал, ты время теряешь зря.
Как бы там ни было, но радость Гелугвия от небольшой удачи была недолгой. Его находка никак не приблизила к нему Наланду, а за прошедший месяц он хорошо уяснил, что жить одними лишь научными разработками он уже не может — без той светлокудрой жительницы внутреннего города ему становилось всё тоскливее. Организм учёного, однако, имел на все треволнения последнего времени свою субъективную точку зрения, и заключалась она единственно в том, что пора уже было ему как следует выспаться! Поэтому после встречи с нами, на которой Гелугвий рассказал нам о результатах своего месячного отшельничества, учёный пришёл и домой и погрузился в такой богатырский, здоровый сон, что проспал весь вечер уходящего и добрую половину дня следующего!
