— Во время построения. Он… отменил команду о поклоне в сторону дворца его величества!
— Понятно! — Майор поднялся. — Третий взвод работает лучше остальных, и это для нас главное. Что касается поклонения, то это, насколько я понимаю, религия. В нашей стране гарантирована свобода религиозных убеждений. Кто хочет — верует, не хочет — нет.
— Тогда, господин майор, — вытянулся Мори, — я не смогу командовать батальоном.
— Пожалуйста! — равнодушно сказал майор. — Мы отправим вас в офицерский лагерь.
Мори опешил. Как? Русские спокойно отказываются от его услуг?
Нет, он перехватил.
— Извините, пожалуйста. Я погорячился, — совсем тихо произнес капитан.
— Я хотел бы, — сдержанно, но сурово произнес майор, — чтобы с такой же горячностью вы боролись за трудовую дисциплину.
— Я постараюсь, господин майор! — щелкнул каблуками Мори и вышел.
Майор Попов проводил его взглядом.
— Видал, каков гусь! Не может командовать. Надо, пожалуй, заменить его. Как вы думаете, Гуров?
— Это не к спеху, товарищ майор. Радует, что целый взвод отказался от этой унизительной церемонии. Сами дошли. Молодцы. Вы правильно не дали в обиду Эдано.
— На построении был Мишин, — вспомнил майор. — Позовите-ка его!
— Что там произошло у вас на построении, капитан? — спросил майор, когда Мишин явился.
— Так, какая-то заварушка между ними. Сначала этот Мори по бумажке что-то читал, потом они как всегда показали нам зады, кланяясь своему богу. Смотрю — один взвод как стоял, так и стоит. Ну, Мори заорал, как будто его шилом кольнули, бросился к взводу, а от него побежал к вам. Вот и всё.
— Всё? — нахмурился майор. — Эх, капитан, капитан! У людей мозги начали шевелиться. А вы ничего не увидели!
Разговоры о третьем взводе не стихали весь день. Взвод держался независимо и дружно. Попробуй тронь хоть одного! Всех в батальоне поразило, что командир взвода не понес никакого наказания Значит, не так всемогущи теперь их начальники.
Разговор о третьем взводе состоялся и у Мори с Нисино. Нисино держался независимо, свыкся уже со своим положением и окончательно уверился, что ему не угрожает опасность.
— Что делает ваша хваленая “Чисакура”? — язвил капитан. — Только совещается в отхожем месте? Конспираторы. Вам клятву надо было писать не кровью, а…
— Вы неправы, капитан, и сами это понимаете! — спокойно возразил Нисино.
— Я неправ? — ещё больше взъярится Мори. — Вы не смогли убрать Эдано — и вот результат. Это дело вы должны довести до конца! — решительно потребовал он.
— Опасно. Все поймут, что это кара за сегодняшнее.
— А я этого именно и хочу. Пусть знают, что и здесь за ослушание ожидает тяжкая кара!
— Но русские тоже догадаются.
— Конечно. А доказать ничего не смогут. Мы объясним, что это был стихийный акт мести солдат, возмущенных неслыханным оскорблением. Прикончите мерзавца сегодня же!
— Сегодня невозможно, Мори-сан, — возразил Нисино. — Не раньше чем через два дня, когда всё успокоится. И потом вы плохой психолог, капитан, — заговорил Нисино непривычным для Мори тоном превосходства. — “Чисакура” — не подчиненное вам подразделение, а организация патриотов.
— Как вы со мной разговариваете, старший унтер-офицер! — возмутился Мори.
— Спокойнее, капитан! — надменно произнес Нисино. — Моего настоящего звания вы не знаете, поэтому будьте сдержаннее. Вы обратили внимание, что поклон не совершил весь взвод? А Эдано в взводе не был почти всю зиму. Там мутит всех ефрейтор Савада. Он друг Эдано и влияет на этого мальчишку. Вы недооцениваете его роль в “Томонокай”. Господам офицерам было бы полезно присутствовать на читках газет, а не игнорировать их.
Нисино помолчал, потом решительно произнес:
— Убьем Саваду. Нужно было его тогда пристукнуть вместо Эдано. Не разобрались. А с русскими, капитан, придется объясняться вам!
— Объяснюсь! — уже как равный равному ответил Мори. — Батальон поддержит нас.
— Боюсь, как бы вы не ошиблись и в этом, — с сомнением заметил Нисино. — Вы многого не замечаете, капитан Мори. Например, известно ли вам, что кто-то из ваших подчиненных столкнул с лесов Нагано?
Капитан удивленно захлопал глазами, проникаясь невольным уважением к своему переводчику. Он, к огорчению Нисино, действительно был ограниченным человеком.
В тот день Эдано пришлось отпустить с работы Адзуму. Поэт, видно, заболел, его знобило. “Отлежусь сегодня, и всё пройдет”, — беспечно ответил он на тревожный вопрос Эдано.
Взвод после обеда ушел на стройку, а Адзуме стало ещё хуже. Он слез со своей койки, находившейся над койкой Савады, и пошел к дневальному раздобыть кипятку.
Выпив чаю, он вернулся назад, но забраться на свою койку не смог и улегся внизу.
Эдано и Савада, вернувшись в казарму, застали Адзуму спящим. Он был весь в липком поту.
— Завтра попросим, чтобы его показали врачу, — решил Эдано. Они вдвоем с механиком раздели больного. Савада тщательно укрыл его своим одеялом и полез наверх, на койку Адзумы.
Глубокой ночью рота была разбужена криком: “Убили!” Все столпились у койки больного: на лице Адзумы лежала накинутая кем-то подушка, а кровь из перерезанного горла залила одеяло и лужицей застывала на полу.
