— Вы хотите спросить, когда меня оттуда вывезли? После погрома. Уже после погрома. То есть две недели назад.
Алексис Шопрон перебил его и спросил, не хотим ли мы закусить. Обычно он питается в ресторанах, поэтому, к сожалению, у него нет настоящего обеда.
— Могу предложить вам помидоры с брынзой. И по кусочку холодного мяса, оно у меня в холодильнике. А может, хотите вина? Или по кружке пива?..
Мы поблагодарили. Пока он ходил за едой, я спросил доктора:
— Значит, вы все видели?
— К сожалению… Если б это зависело от меня, я охотно отказался бы от такого зрелища. Но я вынужден был все видеть, как вы выражаетесь…
Я решил не торопиться с расспросами. Шопрон вернулся из кухни, облаченный в поварский фартук. Это не было маскарадом, за поэтом давно укрепилась слава гурмана.
Приглашая нас к столу, хозяин сказал доктору Шпигелю:
— А ты лучше забудь. Забудь все, что видел. Война кончится, и, бог даст, все забудется.
— Нет, — возразил доктор. — Я этого забыть не могу и, вероятно, никогда не забуду. Однако попробую притвориться хотя бы за столом, что я все забыл…
Мы сели за стол. Шопрон и доктор Шпигель разговорились о своем родном городе и стали вспоминать старые Яссы — удивительный город, овеянный духом романтики и памятью старины. Я знал этот город только по книгам и по воспоминаниям его уроженцев. Я знал, что его уроженцы очень любят свой город и не позволяют «чужим» рассуждать о нем. Только они сами имеют право критиковать Яссы, другим это не позволено. Поэтому я молчал и не вмешивался в разговор.
Сквозь широкое окно комнаты, в которой мы сидели, ярко светило солнце. Мы ели с большим аппетитом. Брынза была свежей, хлеб мягким и вкусным, а сочные красные помидоры словно только что сняли с грядки. После закуски Шопрон принес холодную телятину.
— Замечательное блюдо, — сказал доктор Шпигель. — Я давно не ел такого вкусного мяса. Впрочем, я был близок к тому, чтобы навсегда потерять вкус к еде.
Мы старались не говорить о войне, о смерти и страданиях. И инстинктивно радовались, что еще живы и что сегодня прекрасный солнечный день. Удивительно, как быстро мы забыли те горестные чувства, которые выразил Шопрон в своем «Грустном вальсе». Я думал только о том, что хорошо бы разрезать еще один помидор, а доктор Шпигель, по-видимому, мечтал о дополнительной порции телятины. Наш хозяин уже был занят десертом и усердно жевал кусочек засохшего торта.
— После мяса, — сказал он, — мне всегда хочется съесть что-нибудь сладкое. До войны я всегда покупал инжир… Ну а теперь приходится довольствоваться вот этим уже не очень-то свежим тортом.
За окнами внезапно раздался резкий вой сирены, но мы не обратили на него внимание. Шопрон вдруг вспомнил стишки, которые каждый из нас учил в первом классе начальной школы:
Шопрон все же закрыл окно и, плотно занавесив его шторой, зажег электричество. Мы прислушались. Над городом пролетели истребители. Стекла задрожали. Шопрон сказал:
— Это «мессершмитты»… Узнаю их по звуку…
Вскоре раздались глухие разрывы, и Шопрон заметил:
— Бомбы… Это, вероятно, в Котроченах…
Мы снова чокнулись и выпили. Больше всех пил доктор Шпигель. Как будто он старался залить вином огонь, бушевавший в его душе.
Алексис Шопрон снова надел свой фартук и объявил, что пойдет варить нам кофе. Ему удалось недавно купить на черном рынке натуральный кофе. Пришлось, разумеется, раскошелиться и заплатить довольно дорого.
— Настоящий кофе? — удивился доктор Шпигель. — Я уже забыл его вкус.
Снова задрожали стекла — «мессершмитты» возвращались. Они летели теперь на небольшой высоте. Шопрон сказал:
— Вероятно, они пытались перехватить русские бомбардировщики.
Гул самолетов затих. Воздушная тревога кончилась, и с улицы снова доносился обычный городской шум. Шопрон открыл окно, яркий дневной свет снова залил комнату. Я подошел к окну и увидел на горизонте высокий черный столб дыма: по-видимому, где-то на окраине начался пожар.
— Горит нефтяной склад, — сказал Шопрон.
Итак, пока мы спокойно обедали и запивали блюда вином, где-то неподалеку умирали люди. А теперь все вошло в нормальную колею и город снова был занят своей обычной суетой.
Шопрон включил радио, и мы услышали голос Илинки Фустан:
Шопрон резко выключил приемник:
— Проститутка! Она уже живет с немцами… После кофе, когда мы курили, Шопрон вдруг сказал:
— Мне хочется написать целую книгу стихов о страданиях, которые принесла с собой война. «Грустный вальс» — лишь начало. Первый набросок. Читая его вам, я увидел, что это только набросок. Много неуклюжих строк, неточных слов, банальных рифм…
Доктор Шпигель спросил:
— Ты полагаешь, что можно написать о людских страданиях, самому почти ничего не испытав? Слов нет, ты талантлив. Но этого мало. Извини, но я думаю, что, несмотря на всю свою талантливость, твои стихи довольно поверхностны…
