— Выборы? — переспросил он иронически. — Эка невидаль! Неужели вы и в самом деле полагаете, что мы обязаны убедить избирателей? Это романтика, товарищи. Наивная романтика и незнание местных особенностей. Или еще хуже — ошибка, серьезная ошибка… Сколько раз я выходил победителем на выборах в этом уезде! И смею вас заверить, что я никого не убеждал и никого ни о чем не просил. Бушулянга, вот этот самый Бушулянга, который стоит перед вами, ни разу не терял ни одного депутатского мандата. Но если в прошлом, стараясь ради всяких буржуев, я всегда выходил победителем, то неужели вы думаете, что я могу потерпеть поражение на выборах сегодня, когда я стал коммунистом? А диктатура пролетариата, товарищи, — для чего она существует? Разве она не дает мне права действовать еще решительнее, чем раньше? Нет-нет, вам не нужно беспокоиться за исход выборов в нашем уезде. Диктатура пролетариата…
Орош резко перебил его:
— Будь любезен, перестань разглагольствовать о диктатуре пролетариата. О ней мы поговорим в другой раз. А теперь ты бы лучше одолжил нам свою машину — надо отвезти товарища Цигэнуша в больницу.
— Это можно, — спокойно сказал префект. — Транспортные средства находятся в наших руках. Диктатура пролетариата…
— Ладно, ладно, — снова оборвал его Орош. — О диктатуре пролетариата мы поговорим в ближайшем будущем. Я тебе это обещаю: в самом ближайшем будущем!
Бушулянга взглянул на Цигэнуша и изобразил на своем лице удивление:
— А что случилось с товарищем? Упал с лошади и вывихнул себе ногу? Или, не дай бог, сломал ребро? Нужна машина? Пожалуйста! Берите мой «форд». Охотно предоставляю его в ваше распоряжение, хотя… Вы, наверно, знаете, что машину, как и жену, не одалживают…
Мы тут же вынесли Цигэнуша на улицу, и Бушулянга сам открыл дверцы своего роскошного автомобиля.
Через четверть часа мы уже были в больнице.
Пока санитары укладывали раненого на носилки, Орош отозвал меня в сторону и сказал:
— Побудь здесь, пока я не вернусь. Надо разыскать доктора Дарвари. Так зовут местного хирурга — Дарвари… Я понятия не имею, где его искать. Но попробую.
Цигэнуш, когда его уже уложили на носилки, вдруг вспомнил:
— Надо проверить, выехал ли товарищ Лалу в скит, к святым монахам. Я просил его об этом по телефону из Шатры. Надо проверить…
Больница! Я не ожидал увидеть в захолустном провинциальном городе Телиу такую больницу. Это было добротное каменное здание, окруженное большим парком. Летом здесь, должно быть, очень красиво, но теперь деревья стояли голыми и ветер сдувал с них целые потоки брызг. Парковые аллеи были полны грязи, скамейки почернели и разбухли от дождя.
Вслед за Цигэнушем, которого несли на носилках, я вошел в приемный покой. Один из санитаров попросил меня подождать в приемной.
— А больного мы сразу же отнесем в операционную, — сказал он. — Надо его раздеть, обмыть и подготовить к операции еще до того, как придет доктор Дарвари.
Цигэнуша унесли, и я вышел в коридор. От нечего делать я дошел до конца коридора и увидел там бронзовый бюст, установленный в нише. Уже с первого взгляда я понял, что бюст этот не похож на те малохудожественные и лишенные всякой выразительности памятники, которые обычно устанавливают в учреждениях. Я нагнулся, чтобы расшифровать имя скульптора, и загадка разрешилась сразу: «Романелли», — было начертано на бронзовой подставке… Я давно знал имя этого мастера… Он автор памятника Неизвестному солдату в городе Турну-Северине, а также знаменитой статуи «Женщина с зонтом», которая установлена на бухарестском кладбище «Беллу».
Бюст в коридоре больницы изображал мужчину с круглым и очень толстым лицом, на котором выделялся прямой нос, тонкие губы и густые сросшиеся брови, под ними прятались хитрые глаза, дополнявшие портрет этого хмурого и неприятного на вид человека неопределенного возраста. Толстую шею подпирали углы старомодного бронзового воротничка. От всей этой фигуры веяло чем-то мрачным. На цоколе была высечена надпись:
